Поклоняющийся Луне

      Сквозь открытые ставни в хибарку проникал легкий ветерок, пронизанный ароматом молодой травы. Одинокая луна освещала скамью, на которой билась в агонии Фензи. Жар все никак не желал спадать. Она тонула в бреду, выкрикивала что-то неразборчивое, шептала слова на неведомом ему языке…       Неизвестное до сей поры чувство разрывало плоть изнутри. Он множество раз перекручивал в памяти тот день и задавался вопросами, на которые не знал ответа. А следовало бы.

***

      Ведьмы — особи чудаковатые. Некоторым подавай неприкрытую лесть, некоторым — беспрекословное повиновение. С иными же и вовсе каши не сваришь — слово сказать не успеешь, как уже мертв. Впрочем, быстрая и безболезненная смерть не самое худшее, что может ожидать глупцов, решившихся на Ритуал Призвания.       Совсем еще юная ведьма, всего-то девяноста лет от роду, что считается еще детским возрастом, оказалась охочей до мучений. Драмы в жизни не хватает, случается. Живет себе в отдаленной от людских глаз избушке, детишками заблудшими питается, молоко коровам портит — скукота да и только.       Творишь себе злодеяния да хихикаешь злобно в сторонке. Приедается. А тут такой случай подвернулся, такой случай! Не воспользоваться — так все локти потом искусает от досады.       Историю горемычную выслушала, даже рта не раскрыв. Помялась — помялась, черепушку почесала, да придумала, как же помочь попавшим в затруднительную ситуацию горе-призывакам.       Всего-навсего немного переместить во времени, на полгодика вперед — маленечко. К тому времени и охотники уже искать перестанут и местные о чудище позабудут, своих забот хватает. За крохотную плату, разумеется. Масюсенькую, как она выражалась.       — Некоторые и сердца свои отдают, между прочим! А я всего лишь глазик прошу! Кулончик сделаю. А что? Не смотри на меня так, даме нужны побрякушки.       Загвоздка заключалась в том, что в драмы в ведьмовском быту, видимо, была острейшая нехватка. Глазик ему требовалось добыть собственноручно, у Фензи. Голыми руками, просто взять и достать. А потом все должно произойти как по волшебству. Как в сказочке, легко и просто.       Только вот переживет ли истощенное тельце Фензи еще и кровопотерю? Утрату глаза?       — А с этим сами разбирайтесь. Я не лекарка, между прочим, а потомственная ведьма! Не хотите — так я не заставляю, могу обратно в костер прыгнуть и поминай, как звали, — верещала она, переполненная нетерпением.       Конечно же, блефовала. Она ни за что в жизни не упустила бы такое зрелище. Терзания, сомнения, неловкие вопросы, в духе «Так что, я вырву глазик?», уже, несомненно, сотни раз рисовало ее больное воображение. Оставалось только немного припугнуть, подтолкнуть. Сделать драму более эмоциональной. Искушенная попалась.       Вот уж чего он никак не мог ожидать, что Фензи будет самолично просить сделать это. Не умолять ведьму передумать, нет. Да и что говорить — бестолковое занятие. Женщин переубеждать занятие заведомо проигрышное.       Пожирать людей —это одно, а вот калечить — совсем иное. Ты его съел и все, нету. Не мучается, не страдает, переваривается. Зверь зверем, но не человек же, чтоб калечить и убивать ради удовольствия. Только пропитания ради, ничего личного. Так уж повелось, что человечина вкуснее, только и всего. Так бы все оборотни питались дичью. Проще и безопасней.       Стоило ему собраться с мыслями, приблизить руку к лицу Фензи, как она глаза зажмурила. Тряслась, как лист на ветру. Но не пискнула.       — А какой глазик отдашь? Правый, левый? Какой меньше любишь, красавица? Или тебе без разницы, ты их одинаково не любишь? А отдашь оба? Я сережки сделаю, — подначивала ведьма, услаждаясь зрелищем, что разворачивается в шаговой близости.       В голове мелькала мысль, что Фензи тому напыщенному петуху, что обвинял ее в деревне, глаз-то и выколола. Все сходилось. Он жаждал мести за утерянный орган, ведьма, в свою очередь, не напрягаясь, заглянула в прошлое и решила, таким образом, сыграть на лютне ее нервов.       Нелегкий процесс, глаза извлекать. Руками человеческими —тем более, они всегда казались неродными. А лапами…проще голову сразу отсечь. Чересчур массивные. Глазик — с ноготок.       Сдавленный писк был единственным звуком, что вырвался у Фензи. Никаких истошных воплей, которые он слышать вовсе не желал, не сорвались с ее уст. Лишь зубовный скрежет, да кляксы крови на прокушенных губах говорили о том, что она сдерживалась, что было мочи.       Силы тотчас покинули ее тело. По-звериному острая реакция не подвела, он подхватил Фензи молниеносно. Теплая, ароматная жидкость стремительно растекалась по лицу. «Только бы не умерла», — пульсировало в висках.       Своенравная дама — судьба. Еще вчера ему было почти что все равно, что будет с этой трусихой, а сегодня уже трясется о спасении ее и без того короткой жизни. Она пожертвовала глаз, в благодарность за свое двойное спасение. Безразличие в нём сменилось беспокойством. Быть может, это были лишь вялые отголоски совести, снедающие его за причиненную боль живому существу. Он убивал неисчислимое количество раз, но всегда как можно быстрей.       Вкуса острой, пульсирующей по всему телу боли, он не желал изведывать никому. Никогда.       — Так ты выполнишь свое обещанье? — процедил он сквозь зубы, выдыхая теплую дымку.       — За кого ты меня принимаешь, Энир? За проклятую сиротку? За обиженную на жизнь старую развалину? Конечно же, я исполню. Не надо благодарностей, — щебетала она, разглядывая изумрудный глазик. У каждого свои драгоценные камни.       Нечто забытое за ворохом одиноких лет. Когда-то, очень давно, так нарекла его мать, Алайштар. Ее имя он ни за что не позволил бы себе забыть. В отличие от своего.       Не слукавила колдунья искушенная: стоило моргнуть— и широты осеннего леса, в мгновение ока обернулись пахучею весною. Пустая и безжизненная лесная чаща зазвенела от беспечных птичьих трелей.       В пору бы вдохнуть полной грудью, забросить дуреху самоотверженную куда подальше, да и живи своей жизнью. Выпутался из передряги, хватит. Чуть в ту же лужу второй раз не сел. Но что-то тянуло изнутри, не давало осуществить самое правильное, на первый взгляд, решение. Нет, не мнимая расплата за поступки, не тяжкий крест, что надобно нести во искупление, как казалось ему ранее. Кошки скребли на душе, шипящим голосом обвиняя его в случившемся.       С трудом сохраняя равновесие, с живой ношей на плечах, он в очередной раз, маленькими шажками побрел в свою одинокую хижину.       Она выглядела такой же беззащитной и истощенной, как птенец, выпавший из гнезда. Таковые обычно не выживали.

***

      День и ночь слились воедино. Казалось, что прошло не меньше месяца, а на деле — всего пятый день, как она не приходила в сознание. Ежедневно, без исключений, он менял повязки, делал компрессы. Увлажнял сухие губы влажной тряпочкой, пропитанной родниковой водой, и соком сладкой ягоды — весеники.       Между сменой повязки, поспешными походами к роднику и сбором ягод он украдкой ловил крупицы сна, вздремывая прямо у стола. Сказывалась усталость. Сквозь глубокий сон он не сразу расслышал, что произошло.       Фензи открыла свой единственный теперича глаз и, поморщившись, попыталась встать. Отвыкшее от движений тело не разделило ее порывов, и она плюхнулась на холодный пол, не в силах подняться. Мочи не хватало даже крикнуть о помощи. Некоторое время Фензи так и пролежала на полу, пялясь на мирно спящую у стола фигуру.       Протирая глаза после сна, он, по обыкновению бросил отстраненный взгляд на скамью, забота о болеющей девушке стала превращаться в рутину. Увиденное тотчас заставило его проснуться и поспешить проверить, все ли с ней в порядке.       — И чего ради? — процедил он, укладывая Фензи на скамью и укрывая льняным одеялом.       — Все… получилось? Или я уже мертва, а это все сон? — с трудом выговаривая слова, выдавила из себя Фензи.       К пустым разговорам страстью он никогда не пылал. Никогда не мог понять, для чего говорить слова, что ничего не значат и могут оказаться ничтожной ложью. Стократ практичнее показать. Он поднял Фензи на руки, стараясь проделать это как можно бережнее. Хрупкое и истощенное тельце, казалось бы, от любого неловкого движения в момент обратится в пепел. Открыл входную дверь, впуская в жилище благоухание весеннего леса.       — Так это правда не сон, — ветрено-легкая улыбка озарила ее изможденный лик. — Спасибо, что не оставил одну, Энир… Можно ведь по имени?       «Запомнила», — пронеслось в голове. В том состоянии что-либо запомнить и вовсе было чудом. Он коротко кивнул и закрыл за спиной дверь. Кругом цвела весна.