Поклоняющийся Луне

      Вдали от посторонних любопытных глаз расстилалось несказанно дивное место. Обитель безмятежности. Именно туда хотелось ему отправиться и там погрузиться в беззаботные воспоминания детства.       Всего-то и оставалось, что перейти небольшую спокойную речку глубиной по пояс да пройти извилистой чуть заметной тропкой. Но во время перехода через реку треклятое колено не выдержало нагрузок, и он оступился. Возможно, всему виной был скользкий камень, усталость, неудачное стечение обстоятельств, но так уж получилось, что оба они упали в холодные воды безымянной речушки.       Фензи с непривычки дотронулась до повязки, а убедившись, что она на месте, убрала намокшие волосы со лба. Даже не потрудившись вылезти из речных вод, зачерпнула полные ладошки воды и с упоением отхлебнула. Несколько часов пути пробудили неуемную жажду. Наконец-то оторвавшись от питья, подняла взгляд на своего спутника, который давно уже ожидал ее на берегу.       — Болит? — спросила Фензи, глядя на неестественную позу, в которой он пребывал.       Он с недоумением покосился на стоящую в воде Фензи и снял рубаху. Одежду следовало отжать. Ходить в мокрых, прилипающих к телу тряпках — удовольствие спорное. Выбравшись из воды, она приблизилась к нему и провела ладонью по шраму на плече, полученному во время побега. От недавно еще глубокой раны остался лишь безобразный след.       — Сколько дней уже прошло?       — Пять.       — Быстро заживает. Я слышала подобном, но… ты хромаешь? Как такое может быть?       «Не твое дело», — сдерживал он острое желание рявкнуть это Фензи прямо в лицо. Руки невольно сжимались в кулак, ногти крепко впивались в кожу. Стиснув зубы и удерживая себя от желания разодрать излишне любопытную девку в клочья, он оперся на ствол дерева, поднялся и зашагал вперед. Догонит.       — Неподалеку от речки я орешник видела. Могу сделать трость. Когда-то давно отец научил меня работать по дереву, — предложила Фензи, глядя на удаляющийся силуэт.       Создавать что-либо собственными руками он совершенно не умел. С трудом научился разжигать огонь да латать прохудившееся крышу. Утварь в хате уже была — незачем было учиться. Его порой одолевали мысли, что же случилось с отшельником, жившим в этом домишке до него? Умер своей смертью? Вернулся к людям? Но разве можно добровольно уйти без трости или умереть, растворившись в воздухе?       Погружаясь в свои мысли, гневаясь на излишне, по его мнению, любопытную Фензи, он напрочь позабыл о том, что она еще слишком слаба, чтобы вообще следовать за ним самостоятельно. Уже приличный отрезок времени он двигался, не оглядываясь, а когда бросил взгляд назад, Фензи не обнаружил. Неудивительно. Пришлось в спешке возвращаться. Веточки невысоких деревьев неприятно хлестали по лицу, чем досаждали неимоверно.       В уме проносился каскад бессвязных мыслей: Фензи, забившаяся в угол хаты при первой встрече. Безумный оскал одноглазого мужика из деревни. Недавние слова, метко попавшие в больное место.       Как и следовало ожидать, Фензи сидела на берегу реки и неустанно касалась повязки. Создавалось впечатление, что она все еще не верит, что это все взаправду. Но каждое утро, сколько ни проверяй, глаз не вырастет вновь. Не рассосется рано или поздно, как неприглядный синяк.       — Залезай, — буркнул он, подставляя спину.       Пошатнулся. Фензи вся дрожала.       Узкий, ухабистый путь с массой подъемов и выпирающих из земли корней порядком нервировал. Одно неверное движение и вот, опять упадешь лицом в грязь. Ощущение собственной немощности доводило его до бешенства.       — Кто бы мог подумать… — восторженно произнесла Фензи, завидев то самое место.       Цветочный луг, что не увядает круглый год. Осенью здесь распускается лисий василек, выделяясь на фоне уныло-серого неба своей солнечной расцветкой. Зимой же он устлан снежными колокольчиками, прозрачными, как воздух.       Опьяняющий запах множества весенних цветов дурманил рассудок. Давным-давно, когда он сам еще был юн, вся его стая любила собираться на этом лугу. Наблюдать, как легкие порывы ветра плавно колышут диковинные цветы. И не думать ни о чем. Все было просто и легко. Всегда бы так.       Фензи улеглась в мягкое цветочное ложе, полной грудью вдыхая нежный аромат. Протянула руку к рыхлым, таким близким и в то же время далеким облакам. Когда-то он тоже пытался поймать облака рукою. Точнее, лапой.       — Я никогда не видела места прекрасней, — на лице Фензи застыла беззаботная улыбка.       Эта поляна всегда успокаивала и гнала прочь горькие мысли. Златоглавое весеннее солнце еле ощутимо согревало его болезненно-бледную кожу, слепило глаза.       Промокшая одежда в скором времени просохла и ничто более не доставляло дискомфорта. Фензи задремала. В сонном забвенье она, повернувшись на бок, приобняла его. Буйство запахов перекрывало дух человека, находившегося так близко.       Почти не раздражало. Горячее и размеренное дыхание щекотало шею. Тревожить Фензи совершенно не хотелось. Пусть выспится. Он решительно не желал признавать, в первую очередь перед самим собой, что просто не желает убирать эту теплую и мягкую руку, отстраняться.       В лачугу вернулись уже с закатом. Путь до луга занимал немало времени. Тупая боль растекалась по всей ноге, отзывалась в пояснице. Когда живешь с ощущением непрерывной боли, начинаешь к ней привыкать. Абстрагируешься. Если только она не усиливается. Даже поход к любимому и умиротворяющему месту, что всегда приводило нервы в порядок, не помог.       — Есть свеча? — поинтересовалась Фензи.       В крохотной лачужке находилось практически все для комфортной жизни. Человек, быть может, заподозрил бы неладное, ссылаясь на завлекание одиноких путников потусторонними недобрыми силами. Но не он. Чего же бояться, когда ты сам, казалось бы, причислен к нездешним чудищам?       Указал на сундук, в котором находилось несколько свечей, коими он никогда не пользовался. Не было нужды — он отменно видел в темноте. Практически так же, как днем.       Фензи, взявшись за наточенный ножичек с деревянной ручкой, принялась строгать грубый кусок дерева. Ему не особо верилось, что получится что-то приличнее обгрызенной палки, однако все лучше чем ничего.       Промучившись добрую половину ночи от неотступной боли, он с трудом смог уснуть, под монотонный звук ножа, строгающего древесину.       Сквозь сон тонкий нюх учуял постороннего человека. Обоняние никогда еще его не подводило. Стремительно вскочив, он не обнаружил Фензи в хате. Сбежала, что ли? Наличие чужого духа заставило на мгновение оцепенеть. Или, несмотря на все попытки скрыться, их отыскали охотники? Или деревенские?       Пред хатой он завидел того самого одноглазого, что был тогда в деревне. Он волочил Фензи за собой, зажав рот ладонью. Она изо всех сил пыталась убрать грубую ладонь с лица, разомкнуть мощную хватку, но оставляла ногтями лишь мелкие налитые кровью ямочки. Этот запах ни с чем не спутаешь. Ноги беспорядочно дергались, не было похоже на то, что она просто упирается идти.       Он с молниеносной скоростью поравнялся с мужчиной и схватил его за горло. Приподнял над землей. Мужичок брыкался, тряс ногами, да так, что сапоги послетали.       Фензи плюхнулась наземь и, не поднимаясь, жадно хватала воздух ртом и носом. На висках и лбу проступали вены, лицо было налито краской.       — Отпусти, сученыш! Это наше дело! — шипел он сквозь зубы.       — К-как он меня нашел? Как, как, как? — дрожащим голосом, сама себе шептала Фензи, не в состоянии поднять головы.       — Ты настолько жалок, что мстишь за глаз? — когтистая лапа сжимала горло все крепче.       — Я ведь говорил тебе, женушка, чтобы избавиться от меня, придется убить, — хрипел мужчина , вглядываясь в глаза Энира без капли страха.       Энир кивнул Фензи, указывая на дверь. Та, не поднимаясь на ноги, на четвереньках, заползла в хату и заперлась на засов. Послышались тихие, едва различимые всхлипывания.       — Кто еще знает, где ты? — процедил Энир.       Он изо всех сил старался сохранять спокойствие, не подавать виду, что растерян. Требовалось узнать, извещен ли кто в деревне. В случае чего прикончить нахала и бежать, пока весть не разнеслась. Еще одного вызова ведьмы не переживет никто.       Одноглазый лишь загоготал, брызгая слюной во все стороны. Поганая ухмылка была точь-в-точь такой же, как в тот раз, когда он шептал Фензи на ухо угрозы. Был королем ситуации. Вершителем их судеб, как наверняка ему тогда и казалось. Главным. Но сейчас?       — Отвечай, или я обеспечу тебе медленную и болезненную смерть.       — А тебе-то зачем ради нее так из штанов-то выпрыгивать? Она же пустышка! — выдавливал он из себя гаденькую улыбку.       Коготь соскочил и нечаянно рассек шею мужчины. По лапе потекла горячая струйка багряной крови. Воздух наполнялся сладким и пьянящим запахом. Вкупе с общим раздражением,накатывал зверский голод. Гораздо труднее держать себя в руках, когда ты и без того издерган.       Глаз у мужчины расширился, выпучился, заполнился неисчислимыми красными сеточками. Сердце стучало, подобно убегающему зайцу. Впрочем, зайцу простительно, он хотя бы не лжет, что является трусом.       — Знает ли кто-то, где ты?! — в очередной раз повторил он, почти что переходя на нечеловеческий рык.       — Не за ту зад рвешь, мужик. Эта дура меня позором всей деревни сделала! — срывал он горло. Изо всех сил пытался сохранять внешнее спокойствие. Но дрожь, охватывающая все его тело, не давала солгать.       «Опять?» — стучало в висках. Животный голод вновь становился нестерпимым. Человечье лицо сменилось звериным, зубы переменились острыми клыками, с которых крупными каплями стекала слюна.       Одноглазый истошно взвыл. Задрыгал ногами. Попытался разомкнуть твердый хват. Ничего не вышло. Не могло выйти. На него смотрела голодная и разъяренная пара серых нечеловеческих глаз.       — Дура! Он загрызет и тебя! — голосил одноглазый что было мочи. Недолго.       Голоса стихли. Рык тоже. Доносилось лишь тихое чавканье.       Все было как в бреду. Он, бьющееся сердце, перед глазами туман. Казалось, что это причудливый сон. Такие сны часто снились. Только… в них не пахло едой. Он жадно разрывал мощными лапами свежую плоть, отхватывая острыми клыками громадные куски. Почти не жевал.       Сорвался. Все то же животное, ничего не меняется. Лишь когда сожрал горемычного наполовину, сознание понемногу начало возвращаться. Он подхватил останки и умчался в лесную даль, оставляя за собой мерзопакостный след.       Оказавшись подальше от жилища, догрыз самые лакомые кусочки, выкинул в овраг лишнее. Набил брюхо до такой степени, что стало выворачивать. С трудом сдерживая рвотные позывы, побрел к ручью, чтобы хоть немного смыть недавно еще такой аппетитный, а ныне тошнотворный запах. Давно у него не было такой яростной трапезы. Все беды от воздержания.       Перед глазами плыло. Ноги казались не своими, непривычно мягко ступали. С трудом удавалось удержать равновесие. Посещали мысли, что этот ненормальный принял яду и осмысленно позволил себя сожрать, таким образом, отравив волка.       Очнулся лишь под утро, под дверьми жилища. Теперь-то он понимал, что чувствует рыба, очутившись на берегу. Еще никогда ему не доводилось испытывать тошноту на следующий день после приема пищи. Сколько бы ни съел.       Не без труда доковылял до кустов, где провел немало времени. Хоть немного полегчало. Он сощурил глаза, спасаясь от омерзительно-яркого, режущего солнечного света, и огляделся вокруг: не помешал бы сильный дождь, чтобы смыть всю эту гниль. Мухи жужжали слишком громко, казалось, залезли прямо в уши.       Дверь оказалась заперта изнутри. Постучал. Никакой реакции не последовало, и он решил заглянуть в открытое окно. Фензи мирно спала, прислонившись спиной к двери. К груди крепко прижимала ту самую палку. Свеча полностью сгорела, залив лужицей воска стол.       — Открывай, — вполголоса крикнул он в окно.       Та встрепенулась, оглянулась по сторонам, соображая, где находится.       Открыла ему дверь, помогла усесться за стол. Держать равновесие получалось с трудом. Окинув Фензи взглядом, он подметил, что лицо у нее прилично опухло, а на щеке красовался синяк от ладони. Мужичок хоть и выглядел дохлым, хват у него был что надо.       — Я понятия не имею, оповестил ли он местных, куда собирается. Но больше он никого не сможет потревожить.       Фензи доверху заполнила чашку водой, подала Эниру. Он с превеликим удовольствием вмиг осушил посудину. Стало легче.       — Его в деревне нашей не особо жаловали. Всерьез бы не восприняли.       — Уверена? Если ошибаешься, завтра будем кормить червей.       — Только в соседней деревне его стали слушать, потому что не знают. А что… ты с ним сделал?       — Точно хочешь знать?       — Он кричал… что однажды ты сделаешь то же самое со мной, — голос Фензи дрогнул, она замялась. — Это правда?       Он смахнул волосы со лба, скрипнул зубами. Сколько раз уже он удерживал себя от сего действа? Несчетное количество раз, но так и не поддался искушению. Искал оправдания вчерашней слабости. Месть за попытку казнить? За необходимость скрываться от разгневанного люда? За то, что пришлось искалечить девку, а потом ее же выхаживать? Достойная причина для умерщвления. Но не для того, что сделал он. Сорвался, как перезрелый плод, не в силах больше висеть на ветке.       — Давно бы сделал, если бы хотел.       Опухшее лицо Фензи побледнело. Ему ли ее судить? Бояться, находясь рядом со страшилищем, вполне естественно.       — Спасибо. Я бы сама не смогла.       Он кивнул, скорее из вежливости, и понимающе улыбнулся уголками губ. Не каждый готов решать, кому жить, а кому нет. Однажды убив себе подобного, уже никогда не станешь прежним. Не сможешь смыть из головы воспоминания о том, что совершил. С этим придется жить. Когда ты не являешься человеком, проще. Ведь его с малых лет учили убивать, ничего противоестественного.       Рукавом смахнув непрошенную слезу, Фензи лучисто-согревающе улыбнулась ему в ответ. Неожиданно встала, подошла к нему вплотную, обвила его шею руками, едва ощутимо касаясь мокрыми ладонями спины. Теплыми, потными ладонями.       Желания отпрянуть он не испытал. По телу пробегала согревающая дрожь. Это ощущение невозможно было сравнить со случайными прикосновениями, что довелось испытать ранее. Нечто новое. Сродни большому глотку теплого чая, постепенно разливающегося по всему телу, согревающему каждый его уголок.