Поклоняющийся Луне

      Трость, изготовленная за ночь, оказалась вполне пригодной. Округлая ручка удобно лежала в ладони, не доставляя неудобства. Вновь он мог уверенно шагать по просторам родного леса, не беспокоясь о том, что потеряет равновесие, наступив на неприметный камень или корешок.       Просьбу Фензи отправиться вместе он твердо пресек из-за нежелания опять таскать девицу на спине. Успеет еще нагуляться, да так, что выворачивать будет от неизменных лесных тропинок, которые сейчас ей видятся густой и непролазной чащей.       Но люди живут не долго, быть может не успеет приестся . Для не ведающих смерти человеческая жизнь — лишь короткое мгновение, равно как для человека — век бабочки. Считает ли бабочка свою жизнь короткой? Они никогда не отвечали. Да и бессмысленно рассуждать о том, что ты не в силах переменить.       Обросшее со всех краев рогозом лесное озерцо поглощало слабые солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь лохматые тучи. Стоило ступить в воду, касаясь шершавыми пятками илистого дна, как по телу пробежал привычный леденящий жар. Еще будучи крохотным волчонком, он не жаловал это противоречивое ощущение.       Нырнул в ледяную воду с головой, нарушив отражающуюся на водной глади зеркальную картину. Студеная водица заставляла неметь каждую частицу ненавистного человеческого тела. Руки и ноги деревенели. Так и тонут люди, не ощущая конечностей. Хотелось бы ему пойти ко дну.       Человеческий душок все никак не желал отмываться. Он знал, что заблуждается. Но до сих пор, закрывая глаза, видел свои руки в липкой крови безумного преследователя. А что было бы, не сдержись он тогда, в деревне? Затыкали бы копьями да вилами, или все же оказался бы кто посмышленее? Сыскался бы серебряный кинжал, и настал конец мукам глупого волка. Ничтожная гибель — самое то для него. То, что заслужил.       Свежая водица дала некую иллюзию покоя. Он направился к жилищу, пребывая в куда более умиротворенном состоянии. Ступал медлительным и размеренным шагом, размахивая левой рукой, в которой держал за уши косого. — Провоняет же хата от этого жареного мяса, — брюзжал он вполголоса.       Временные трудности. Как только Фензи поокрепнет, так и положит конец готовке мяса. Больно уж вяло и бледно она выглядела, сжалился.       При виде добычи в его руках лицо Фензи налилось румянцем, губы растянулись в широкой улыбке. Но стоило ей получить тушку в руки с наказанием сготовить, как она положила тельце на стол и отвернулась.       — Жалко мне его, Энир… Ничего не могу поделать, жалко!       — Тебе мяса поесть надобно, — пожал он плечами. — Иначе совсем исчахнешь.       Фензи повернулась к тушке, дрожащими руками попыталась заставить себя его коснуться. И вновь отпрянула, села на край скамьи, закрыла лицо руками.       — Ты не понимаешь! Одно дело есть свиней, коров, курей… Ты сразу понимаешь, что они еда! — бормотала она сквозь ладони. — А заяц… Жил себе, не тужил. И тоже на стол.       Он сел на противоположный край скамьи и почесал затылок. Призадумался. Ведь оборотни так же поступали и с людьми. Попросту вторгались в их жизнь, отнимая ее. Гораздо целесообразнее было бы выращивать людей, подобно домашнему скоту. Вся беда в том, что человек — скотина умная. И требующая недюжинного ухода. Поймет, что он пища, — да есть и плодиться перестанет. Крайне убыточная животина.       В воздухе разлилась духота. За окном сгущались громадные серые тучи. Он поспешил закрыть ставни — собиралась гроза. Отыскал в сундуке новую свечу, и деревянная комнатушка озарилась рассеянным теплым светом.       — Он скоро протухнет, — протянул он, словно объясняя несмышленому дитю простые истины. — На одной траве ты не доживешь.       Рана заживала погано. Слегка воспаленная, болезненная. Обрабатывать ее Фензи давала с неохотой, невольно принимая страдальческий вид. Процесс явно был болезненным, у слабого и истощенного тельца вовсе не было сил бороться с таким значительным повреждением.       Самолично взявшись за нож, снял шкурку. Наскоро разделал тушку, выкинул в окно излишки. Поморщился от одной только мысли, что надобно делать следующим. Не намечайся сейчас гроза, оставил бы девку в хате, и пусть готовит сама, только бы не внюхиваться в эту вонь.       Но такая погода никому из обитателей леса не была по душе. Все отчаянно старались укрыться от ледяных тяжелых капель, пугающих звуков.       Зачерпнул водицы из ведра, наскоро закинул аккуратные, некрупные куски зайчатины, да поставил на огонь.       Вновь представил себе пренеприятный душок, что в скором времени окутает все жилище. И ведь даже ставни не откроешь — хлынет дождина да забрызгает скамью и пол. Начиная новую жизнь в хибарке, он и не подозревал, что древесина, оказывается, от излишней влажности может подгнивать.       Окинул взглядом стол, приметил заячью шкурку. Хоть и мала, но вполне могла на что-то сгодиться. Сколько же дней он провел, выделывая шкурки всяких животных, забывая обо всем на свете! Как там оно называется? Найти себе занятие по душе.       Хлипкие ставни затряслись от ветра. Раздавался гулкий шум деревьев, сотрясаемых ветром, что настойчиво врывался чрез щели ставень и силился потушить свечу.       Фензи прижала коленки к телу и обхватила их руками, втихомолку постукивая зубами. Он толком не обращал внимания на холод, ведь почти всю свою жизнь провел там, за стенами теплого жилища и воспринимал легкий озноб как нечто обыденное.       Не проронив ни слова, отложил работу и укрыл Фензи шкурой. Той самой, что укрывал в самый первый день. Не самая большая и не самая теплая, она даже не закрывала голых и промерзших пят девушки. «Следовало забрать эти треклятые сапоги, а не вышвыривать вместе с ошметками», — подумал он, но тут же спохватился. Лишнее напоминание только сводило бы с ума.       Фензи шмыгнула носом и покосилась на него. Где-то в душе он даже усмехнулся — девушка выглядела, как птица, пытающаяся усесться на ветке.       — Спасибо.       — Хватит уже, — отмахнулся он и направился к печи, дабы перемешать похлебку.       Несусветно разило вареным мясом. Да так, что глаза слезились. Пожалуй, худшая вонь из того, что он только мог себе представить. Поспешил порыться в пучках трав и поджег сушеный шалфей. Не особо помогло, в отличие от запаха живого человека. Во время готовки запах так и стремился проникнуть в каждый уголочек, заполнить все вокруг.       — Так приятно пахнет, — вытянулась Фензи, принюхиваясь к пряному аромату паленых трав. — Знаешь, когда я жила в отчем доме, страсть как любила поджигать сушеные травки, — усевшись на жесткую кровать, он подпер голову рукой. В конце комнаты мясной душок был намного более слабый. Фензи подула в ладоши и принялась растирать замерзшие пятки. — Особенно после хорошей баньки было изумительно! Душистый аромат проникал в волосы, одежду, казалось, даже под кожу… -— она вновь поднесла ладони к лицу и подула на них, не убирая. — Ох и попадало же мне за порчу целебных трав!       Громыхнуло. Застучал проливной дождь. Четко слышалось, как он сбивает с деревьев листья, впечатывая их в землю. Фензи неожиданно подпрыгнула на скамье и переменилась в лице, побледнела.       — Грозы боишься?       — Боюсь, — нахохлилась она. — Не смейся. Я знаю, что я трусиха…       Да. Она и выглядела самой что ни на есть трусихой, страшащейся каждого внезапного шороха, каждого скрипа и громкого звука. Не чета бравым деревенским бабам, что могли коня на скаку остановить да в горящую избу войти. Только при виде его свирепого облика падали ниц и молили о пощаде. Но привычного к подобным зрелищам волка подобными мольбами было не смутить.       — Поешь, пока горячее, — отвернулся он к стене, устраиваясь на кровати поудобнее. — Лить всю ночь будет.       Он не хотел продолжать этот разговор. Кому охота знать, что он сам не так давно перестал вздрагивать от непредсказуемых раскатов грома? Будучи совсем еще крохой, пытался рычать на небо, в надежде, что страшный-престрашный громыхатель, там, за облаками, сам перепугается грозного волка и прекратит досаждать? Члены стаи постарше зачастую добродушно посмеивались у него за спиной. Глупый и наивный волчонок, очевидно, напоминал их самих в детстве.       Всякий раз в грозу, он не высыпался, сколько не пытайся. Ворочался, пробовал заткнуть уши — не помогало. Стоило только поймать тонкую нить сновиденья, как вновь, словно по голове, бил очередной грозовой удар.       Из другой стороны комнатушки слышался девичий плач. Фензи настолько боится грозы? Вспоминает пережитое аль проснулась после очередного кошмара, что стали уже неотъемлемой частью каждой ночи.       Мысленно махнул рукой — успокоится, куда денется. Попытался в очередной раз протиснуться в мирную страну сновидений. И тотчас провалился в сон. Сколько он проспал? Полночи? Мгновение? Не имело значения, голова раскалывалась бы в любом случае. Разбудило странное ощущение, что кто-то дернул его за мочку уха. Вскочил, осмотрелся. Фензи все так же спит на лавке, дверь заперта на засов изнутри.«Приснится же!..», — подумал он, переворачиваясь на другой бок.       — Ай, что такое?! — сонным голосом, еле выдавливая из себя слова, возмутилась Фензи.       На порог хаты прыснули капли дождя, промозглый ветер резко проник внутрь, обдавая жильцов холодком и хрустально-чистым воздухом, перемешанным с ароматом листвы и мокрой земли.       Девушка уселась на скамью и протерла глаза. Зевнула, укуталась в шкуру и побрела закрывать внезапно выбитую потоком ветра дверь.       —И каким образом ветер вышиб засов? — бурчала себе под нос Фензи, шлепая босыми ногами по промокшему деревянному полу и перемешивая землю с водой в однородную жижу.       Через тонкое кружево сна, которое разрывалось этой ночью слишком уж часто, он вновь услышал тонкий девичий голосок, заливающийся в горьком плаче. За время, проведенное вместе с Фензи, он узнал, что человек во сне может бредить, пытаться убежать, дергаться, кричать, да даже свалиться ко скамьи. Но чтоб слезы…       Он не понимал слез, как таковых. Зачем плакать, когда можно выть? Выплеснуть все накопившееся эмоции, глядя на безмятежное ночное светило, ведь гораздо проще и полезнее. Сколько себя помнил, он выл по сотням разных причин. От радости и горести, от одиночества и в компании волков и оборотней, каждый дополнял своим неповторимым воем вой товарища, создавая незамысловатую, но такую родную, знакомую с малых щенячьих лет, песню.       Наутро у обоих были огромные мешки под глазами и помятый вид. Погода сделала все возможное и погубила на корню малейшую надежду выспаться этой ночью.       Фензи всегда жадно хлебала еще неостывший чай. Он подозревал, что девица голодала в своей прежней жизни, но чтоб так… Прежде чем сделать первый глоток, она некоторое время пялилась ему в лицо, словно пыталась сыскать разрешение. Напрягало. Потому он всегда молчаливо кивал и отворачивался, не в силах смотреть, как она поглощает крутой кипяток, не морщась.       — Скажи, а призраки существуют? — промямлила Фензи, осушив посудину. — Кажется, здесь живет привидение…       — Нельзя верить в то, чего никогда не видел, — пожал он плечами.       Разумеется, многие и в оборотней и ведьм не верят. Но охотно сжигают и пытают сотни, тысячи невиновных, которые всего лишь не угодили чем-то обвинителю. У кого-то жена красивее, а кто-то богаче. Определенно, нечистая сила. Простейшее избавление от человека, которому завидуешь, не более.       — Вчера я слышала в доме плач, — голос Фензи дрогнул, а на предплечьях дыбом поднялись крохотные волоски. — И кто-то за волосы меня дернул…       Энир нахмурил брови, потер подбородок, изображая раздумья. Только вот знать он не знал ничегошеньки о призраках и прочей потусторонней силе, в которую так пылко уверовали люди.       Они вообще слишком много во что верили. В бесполезные молитвы, которые никогда не помогали им миновать неизбежной кончины. В причудливые танцы у костра в лесу, что подглядел однажды украдкой, облачившись в человечье обличье, скрываясь за могучими стволами деревьев.       — Это наверняка дурной сон из-за ненастья.       Он не желал ни малейшей мысли допускать, что людские суеверия могут быть правдой. День прошел без происшествий, если не брать в расчет измазанные в непролазной грязи сапоги, отмывая которые, он мысленно неисчислимое множество раз проклял весь белый свет.       Сготовил на ночь для Фензи чай с мелиссой — для пущей верности. Наверняка сама ночью слезы лила, да позабыла. Винить ее за это бесполезно и совершенно безрассудно. Мелькали мысли, что он действительно понимает и разделяет боль этой девушки. И, возможно, она смогла бы разделить и его терзания, помочь, наконец, запереть их в старинный сундук на десятки замков и потерять от них ключ. Но он старался гнать эти мысли прочь, давить их, как надоедливого комара, уверяя себя, что ничего хорошего из этого выйти не может.       Фензи, как обычно, улыбалась до ушей и в который раз благодарила за каждую мелочь.       Перед сном он плотно запер ставни, задвинул засов, убедившись, что никакой шальной ветер более не сыграет с ними такую скверную шутку, заставив сорваться с нагретой лежанки.       Сквозь сон ему мерещились чьи-то постукивания по стенам, по столу… Послышался звук падающей чашки. «Фензи спит на лавке у стола, наверняка смахнула», — открестился он в очередной раз, раздраженный спросонья.       На этот раз ото сна его пробудил кто-то, тормошивший его за плечо дрожащей рукой. С трудом разлепив глаза, он с горем пополам разглядел перепуганную Фензи: она не в состоянии была вымолвить и пару слов, а на шее красовались красноватые отметины от тонких и длинных пальцев…       Он усадил трясущуюся Фензи на край койки, попытался привести в чувство парой легких оплеух по щекам. Его всегда отрезвлял несильный удар лапой по лицу, и он надеялся, что и ей подможет.       — М-м-меня… — всхлипывала она, трясясь, как сердечко крохотного зайчишки, которое вот-вот разорвется от ужаса, — к-к-кто-то з-за-задушить п-пытался…       В противоположном конце комнатушки раздался глухой грохот. На пол упала плошка.