Поклоняющийся Луне

      Время в сердце леса протекает совершенно иначе, нежели там, за большой дорогой, что ведет в шумные людские поселения. Как говорила Фензи темными, безмолвными вечерами, сопровождаемыми стрекотом кузнечиков и шумом молодой листвы, здесь царил покой.       Говорила мало, в основном, делилась воспоминаниями о детстве, о родителях, братьях и сестрах. Чем-то эти согретые родительной лаской истории напоминали его самого в детские годы. Такого же непоседливого волчонка, которого то и дело журили за ребяческие шалости, но в то же время делали это по-доброму, беззлобно.       Рана Фензи постепенно заживала и, судя по ее реакции во время обработки, уже почти не болела. Энир подметил, что она оказалась на удивление крепким человеком. А ведь когда-то давно волчица-мать с уверенностью утверждала, что люди рассыпаются, как кучка осенних листьев, стоит только дунуть на них.       Неведомое существо, на удивление, больше не появлялось, вопреки всем ожиданиям. Только паутина из углов куда-то исчезала да огонь в печи горел дольше и, казалось, жарче. Словно и не было тех двух ночей. Со временем они растворятся в глубинах памяти и будут казаться излишне правдоподобным кошмаром.       Смеркалось.       — Энир?       Давненько, дней пять, не меньше, Фензи уже не рассказывала своих занимательных историй. Он начинал ловить себя на мысли, что скучает по ним. Несчетное количество лет он не разговаривал ни с одной живой душой на равных. Точнее, не слушал. Он всегда предпочитал роль слушателя, нежели говорящего. Но, похоже, Фензи это устраивало. Перевернувшись на другой бок и заняв удобное положение, он приготовился внимать очередному, забавному или не слишком, рассказ.       — Да?       — Доброй ночи тебе, — прошептала Фензи после короткий заминки.       После этих слов Энир еще некоторое время проворочался в кровати, покуда не провалился в сон. Он все пытался понять, к чему была сказана эта глупая фраза? Как ночь может быть доброй? Очередное глупое людское выражение, несущее за собой какой-то особый смысл?       Среди ночи ему почудился едкий запах дыма, проникшего в жилище. Глаза слезились, бросало в жар. Голова раскалывалась, словно накануне он усердно бился ею о ствол могучего дуба. Тело не слушалось. Клонило в сон. Руку и ту поднял с трудом. Шкуры на стенах расплывались, создавая волны, разбавленные угольно-черным дымом.       Он чувствовал, что должен сейчас встать. Именно в этот момент, надобно пересилить себя, невесть зачем. Сделав глубокий выдох, он с трудом поднялся с кровати. Шатало. В нос бил дух паленой травы, а кругом — жара. Удушливый дым окутывал со всех сторон, Энир захлебывался в парах едкого дымного смрада.       На заплетающихся ногах он шагнул к двери, дабы впустить в хату хоть крупицу свежего воздуха, но только лишь убедился в самом страшном кошмаре из всех возможных. Звериный инстинкт самосохранения не подвел его. Но… не слишком ли уже поздно?       Кругом бушевал нещадный лесной пожар, обуявший кроны деревьев волной алого пламени. Столпы грязного, черного дыма вздымались до небес. Казалось, еще один шаг и он сам вот-вот вспыхнет, подобно старой, сухой ели.       Надобно бежать прочь из леса, как можно скорее. А куда? Путь к тропе, ведущей к тракту, был отгорожен сплошной стеной огня. Энир поспешил закрыть дверь, открыл ставни, выглянул в окно. Утер рукой пот со лба, убрал за ухо вмиг промокшие от пота волосы.       Огонь неустанно подступал со всех сторон. Вот-вот он перекинется на деревья, стоящие впритык к хижине… И хата окажется в обрамлении пламенного круга.       Энир поспешил схватить трость, растолкал Фензи. По всей видимости, она уже наглоталась дыма в сонной дреме — смотрела на него мутным, прищуренным взглядом. Схватив первую попавшуюся шкуру, он наспех пропихнул заспанную Фензи в окно, пролез следом.       Слегка похлопал по лицу в надежде, что это приведёт Фензи в чувство. Бежать в человечьем обличье, да еще с девкой на руках — верная гибель.       Казалось, что прямо сейчас он плавится заживо, тает, подобно свече. Сознание то и дело покидало его, Энир с трудом соображал, где находится. Все слилось воедино.       Но Фензи никак не реагировала. Он поспешил укрыть ее шкурой, дабы огонь не смог причинить ее хлипкому телу вреда, схватил трость в зубы и обратился. В своем истинном обличье он был много проворнее и сильнее, что внушало некую надежду на счастливый исход.       За спиной трещали стволы могучих деревьев, валились наземь тонкие деревца. Одна из самых темных ночей в его жизни окрасилась в огненно-красный, с привкусом горького дыма, заглушенная истошными криками птиц, улетающих прочь из беспросветного кошмара.       Чьих рук это дело — Энир даже не сомневался. Грозы, равно как и страшной засухи, не было. Никто, кроме бездарей-людей, не мог поджечь лес. Наверняка тому виной очередной глупый идолопоклоннический ритуал, с песнями и плясками у костра, языки пламени которого ласкают небосвод.       Он продирался сквозь полыхающее пожарище, цепляясь за опаленные ветки, жар пробирал до костей, туманил рассудок. Энир почти не смотрел вперед, мчался наугад, не открывая глаз, — их нестерпимо жгло, казалось, стоит разомкнуть веки —и глаза тотчас высохнут. Он бежал всё быстрее, ныряя в огненное зарево.       Фензи не подавала признаков жизни, но он не хотел сейчас думать о том, что слабый человек все же оказался действительно слаб… Энир крепче прижал ее к груди, нагнулся и проскочил меж двух деревьев, стоящих крест-накрест, подобно природным воротам.       Звери сломя голову мчались наутек по тем же давно изведанным тропкам. Позади бежала медведица с двумя ревущими медвежатами, их обгоняли олени и волки, среди суматохи совершенно позабывшие об охоте, лишь неслись напролом, спасая свои шкуры.       Кругом их окутывал один сплошной дым, да слышался свист пламени, похожий на шипение испуганной змеи, которая, пытаясь доказать, что она страшнее, всеми силами защищает себя от неизвестного чужака.       Это самый далекий путь до тракта. Даже бегом они смогут выскочить из леса не раньше рассвета. Бешеная гонка набирала обороты, вынуждая всех неповинных в пожаре обитателей леса гнать что есть мочи, в призрачной надежде уцелеть. А было ли у них столько времени? Или суждено им всем быть погребенными здесь, на черной, устланной углями земле и самим обратиться в угли?       Могучие ели, смотрящие вглубь небосвода, обратились в громадные факелы. Деревья, росшие многие столетия, на глазах превращались в горелые и безжизненные черные силуэты.       Внезапно на спину Эниру повалилось небольшое горящее деревце, заставив его невольно взвыть от обжигающей боли, что немедля разошлась по всей спине, смрад горящего леса и горького дыма слегка разбавился вонью паленой плоти и жженой шерсти. Под весом ствола Энир прогнулся, упал на колени, бережно уложил Фензи наземь, закрыл глаза и выдохнул — необходима хотя бы секунда отдыха перед новой порцией зверской боли. Он ухватился за пылающее деревце, и остро-жарящая боль вмиг пронзила руку. Крепко сжимая в зубах трость, он пересилил боль и откинул в сторону раскаленный ствол.       На долю секунды склонился над грудью Фензи, прислушался к биению ее сердца. Жива. Все еще жива.       «Еще, черт возьми, жива!» — неустанно колотилось где-то в висках, заглушая все остальные мысли, отгораживая пеленой от жутких картин, то и дело мелькавших перед глазами.       Путь к дороге пролегал через бурелом. Нагретая земля, казалось, была устлана раскаленными углями, каждый шаг отзывался острой пылающей болью. И ни единого водоема на много верст вокруг, ни единого шанса укрыться от алого пепелища, среди испуганных и истошных воплей зверей и их детенышей, только познающих этот шаткий мир и уже столкнувшихся с беспощадной стихией.       Энир с трудом, медленно и с опаской пробирался сквозь обширный завал, боясь оступиться, запнуться. Пламя бушевало с невиданной силой, покуда на землю неизменно ложились лучи солнечного света. Так заведено от века к веку — что бы ни случилось, хоть очередная война, хоть пожар, хоть бойня…       Выбежав из леса к проселочной дороге, что находилась близ речки, названия которой Энир отродясь и знать не знал, он уложил Фензи на берег реки, наспех осмотрел ее, убедившись, что почерневшая от дыма и пепла шкура защитила хрупкое тело человечицы от огня, облегченно вздохнул. Ни единого ожога.       Следовало мчать дальше, куда не долетит угольный пепел, туда, где их не настигнут облака едкого дыма, но силы с каждой секундой покидали тело Энира. Он камнем рухнул на берег реки, осипло взвыл, стоило обожженной спине лишь коснуться прохладной земли.       Сознание медленно покидало его, глаза смыкались, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Из последних сил, превозмогая смертельную усталость и ломоту во всем теле, он дополз до воды и краем лапы коснулся живительной влаги.       Рухнул мордой прямо в илистое дно, жадно глотая и захлебываясь водой вперемешку с песком и мелкими водорослями. С трудом поднимал голову, отплевывался. Песок скрежетал на зубах. Студеная водица сводила челюсти и это гадкое прежде чувство стало самым желанным.       Хотелось залезть в реку с головой, окунуться, затушить пылающие ожоги, но он знал, что это верный шаг навстречу смерти. Он знал, что у него не хватит сил подняться, вынырнуть, выплыть, и он постыдно утонет в мелкой речушке, доходящей ему до колена. Голову и ту удавалось поднять с огромным трудом.       Позади послышался удушающий кашель.       Утерев лапой морду, он оглянулся, увидел Фензи, сидящую чуть поодаль от него, смотрящую в сторону пылающего леса, его дома, родного дома, в котором он прожил всю жизнь, сгорающего за одну ночь, будто сухая щепка.       — И ничего не осталось… — прохрипел он, ползком подбираясь к Фензи, не в силах даже принять человечье обличье.       В этот момент он и не задумывался, что может нагонять на только-только приходящую в себя Фензи страх своим истинным видом. Бешеная гонка с лесным пожарищем забрала все силы, без остатка.       Он лишь дотронулся когтистой лапой до Фензи, ощутив то иное обжигающее тепло, тот иной жар, и провалился в зыбкую пустоту.

***

      Неизвестно, сколько времени он пролежал в бессознательном состоянии. В чувство его привело знакомое некогда ощущение острой, заставляющей задыхаться боли. Обжигающей боли. То был не огонь костров да пожарищ, не жар прикосновений, нет.       Стократ больнее и в тысячу раз опасней. Но Энир не мог и лапой шевельнуть, не то что броситься наутек. А следовало бы.       Проклятье!       Экая ирония, преподнесенная самой коварной женщиной из всех существующих, — судьбой. Стоило выскользнуть из лап смерти, как вот она — совсем рядом, дышит ему в лицо да колотит по ребрам сапогом, покрытым тонким слоем серебряной пыли.       Со временем охотники стали гораздо изобретательнее и куда опаснее. Ни один оборотень не мог причинить им и малейшего вреда, хотя тяжелая броня сменилась неприметными на первый взгляд одеждами: рубахами из грубой материи с вплетёнными серебряными нитями, кожаными плащами и сапогами, покрытыми серебряной пылью. Много практичнее в случае погони и борьбы и... не оставляет оборотню ни единого шанса ранить охотника. Надорвать материю все равно что лапу в середину костра сунуть.       Сквозь разрывающую изнутри боль он слышал смешки нескольких мужчин, чьи голоса были грубы и хриплы. И что-то в груди сжалось в тот момент, когда Энир смог едва-едва отвлечься и попытаться оценить обстановку…       Фензи истошно кричала, пыталась вырваться из рук охотников.       Сжимая ничтожные и бесполезные в данный момент когтистые лапы, судорожно хватая ими речной песок, срывая ростки молодой травы, он осознавал страшную правду: это конец. Глупейший конец из возможных.       — Н-не с-смейте ее т-трогать… — с трудом выдавил Энир, в судорожных попытках ухватить пастью хоть немного воздуха.       Красноречивый удар ногой под дых— более чем исчерпывающий ответ. Ему показалось, что даже время на миг замедлило свой ход, а то и вовсе остановилось. Удушливая боль пробирала его с головы до пят.       Стоило попытаться разомкнуть глаза, как грубый сапог прижал его голову к земле, заставляя глотать речной песок да мелкие камешки. Он уже начал жалеть, что поднялся этой злосчастной ночью с кровати. Оно не стоило того.       Страшился ли он болезненной смерти, которую встретила вся его стая? Навряд ли — он шагал с нею бок о бок долгие годы, заведомо зная, какова будет его кончина: перепачкана грязью и страхом. Болью и насмешками вершителей справедливого, как они это называют, суда.       Но ни в чем не повинная Фензи, которую по глупой ошибке приняли за такую же, как и он... Все так, как и сказало в ту глухую ночь причудливое создание: ее все равно убьют. Просто за то, что оказалась с ним рядом.       Один из охотников поднял его за уши над землею, уселся перед ним на корточки и пронзительно засопел, определенно выжидая, покуда Энир отплюется да разлепит глаза.       — Повтори.       — Пустите… Ее, — сухо кинул он, не возлагая на это ни малейшей надежды.       И не ошибся. Когда не надеешься лишний раз — не приходится разочаровываться.       — Слыхали?! Этот полудурок считает, что мы его шавку отпустим?!       Разум охотников явно был не обременен умением вести учтивую беседу. Они залились смехом, выкрикивая доколе неизвестные ему слова, возможно, на другом языке. По голосам Энир смог насчитать троих.       — О, глядите! Хор-рошая па-а-алочка, — протянул некто сзади.       Энир не видел. Не видел этого. Лишь слышал удары собственной трости о человеческое тело. Оглушающий гогот. Один чертов истошный гогот гудел в ушах.       — Уберите от нее руки! Руки! Убрали!       Бессмысленный срыв горла на потеху публике. По округе разлилась очередная волна оглушительного гомона. Ярость захлестывала с невиданной силой.       Неведомая женщина оказалась права.