Поклоняющийся Луне

      —Э, ну притормози, я ща, это…— донеслось где-то позади, промелькнуло, словно во сне. Резкий толчок, лоб соприкоснулся с прутьями, и в ушах раздался заливистый звон, словно некто без удержи звонит в колокол, а колокол — его голова. В месте ушиба неимоверное количество острейших раскаленных игл мгновенно пронзает насквозь все тело.       — Расщедрились…       Фензи хрипло шикнула в ответ скомканное:       — Тише. Не сейчас, — и погладила Энира по плечу, словно чувствовала, насколько сейчас ему нужно хоть что-нибудь, способное унести его мысли в иное русло. Боль действительно смягчалась. Ожог на спине начал медленно затягиваться — уже не горел жгучим пламенем.       — Ты задрал уже, залезай!       — Да че ты кипишуешь, ну? Нам ж это не к спеху вовсе…       Два охотника одновременно цокнули языками, и повозка решительно тронулась, оставляя позади дорожную пыль и едва знакомые лесные пейзажи, не тронутые пламенем.       — Теперь не услышат, — Фензи прислонилась спиной к прутьям клетки, устремив взгляд на удаляющийся прежний вольный мир. — Нас в столицу везут. Все плохо, да?       Хоть и прозвучало, как вопрос, но по изнеможенному лицу Фензи было видно: она знает ответ. Лишь пытается ухватиться за крохотную соломинку, которая ничуть не поможет утопающему, а лишь вселит мнимую надежду. Она тихо вздохнула, кровь отлила от лица, на щеках больше не было привычного румянца. Неудивительно.       Стук колес и мелких камушков, цокот копыт, перебранки охотников, обсуждающих невообразимо важные насущные дела: не прогонит ли Неолька, как долго придется блевать в кустах от сегодняшней похлебки и когда же некто свыше даст добро на умерщвление пленных тварей.       Энир помотал головой. На зубах все еще отвратно скрежетали мелкие песчинки с приторным привкусом собственной крови.       — А если выпрыгнуть? Сейчас, на ходу?       Фензи все еще пыталась отрицать неизбежное. Поутихнет рано или поздно, растворится горечь от осознания плачевности их положения в перемешку с давящим сожалением о, возможно, опрометчивом решении — с животным жить остаться. Со временем сухие прогорклые нотки сожаления развеются по ветру, будто пепел сгоревшего в алом зареве леса.       Как бы ни было жаль, приходится топтать надежды песчаные куличики без капли сожаления. И не нужно едущим на смерть жалости и сочувствия. Ведь тогда ты осознаешь, насколько больно и горестно покидать этот, сам себе противоречащий, но полюбившийся за годы недолгой жизни по-своему особенный мир. Он знал, что так будет легче, пусть и не сразу. Энир, с трудом размыкая сухие губы, старался не смотреть на Фензи, его приводило в отчаяние осознание собственного бессилия.       — Прутья серебряные. Не разомкнуть.       Она открыла рот, наверняка для того чтобы спросить что-то еще, ухватиться за очередную соломинку, но только вдохнула, и все. Да и какой выход сможет предложить человек, когда даже зверь, почти что всесильный и могучий, сидит сложа руки и молча принимает постыдную участь, которой всю жизнь старался избегать? Кто знает, как далеко до столицы, в которой Энир не был ни разу и быть не желал, неведомо сколько верст еще колесить.       Всё, что оставалось: хватать прозрачный вешний воздух да на небо глядеть, ибо последние дни, а может, того и меньше они его видят — могучее синее покрывало, укрытое пушистыми облаками, мягкими, как заячий хвост. Небо забот и горя не ведает, но в том он уже не уверен,раз оно без звука зрит все те беды и горести, что на свете этом творятся...       — Я не врала, — Фензи уверенно отрезала, ни с того ни с сего закашлявшись. — Мне правда не боязно. Просто…       — Не верится?       — Да, не верится… — прохрипела она сорванным голосом, хоть и старалась держаться, но тонкие нотки волнения отчетливо слышны в голосе. — Как среди людей жизни не было, так и в лесу жить не дали.       Она положила голову Эниру на колени и невольно уронила несколько горячих слез. Не рыдала, не заливалась. Он и вовсе не прознал бы, но капелька на руку упала.       Каждое живое существо страшится смерти, и страшнее становится вдвойне, ежели об участи своей знает заранее.       Под ногтями песок да травы молодой обрывки, они пахли свежестью и свободой недоступною. Ибо где это видано, чтобы звери, людей, словно скот, поедающие, прожили жизнь мирную, бед не ведающую?       А повозка неслась ухабами, бугорками, солнце слепило глаза. Он и сам жить хотел, сбежать, да охотники чай не дураки, уже давно прознали, как надобно оборотней отлавливать. Он слышал о вооруженных патрулях вдоль леса, но ему казалось, что это лишь байки. А байки оказались чистой правдой.       И глодало поганое чувство вины. Это его личная расплата за содеянное: сожранное, порушенное, убитое. Но никак не Фензи. И только сейчас приходило осознание: убей он, будучи человеком, все равно казнили бы публично, на усладу народу. Не звериная участь виною, не только она. За каждое, как принято людскими устоями, злодеяние, следует наказание.       — …ты прости, — само вырывается, сухое и скомканное, хоть и искренне-сожалеюще.       Впервые за многие годы высказанное не куда-то в пустоту, а существу живому, слышащему и речь его понимающему. Пока не поздно еще да рот открывается, и слова кое-как вылетать способны. Лучше заранее, пока не поздно.       Фензи не отвечала ничего, только руку его сжимала крепко, оставляя ямочки от ногтей, больно немного. Ничего, значит, жив, хоть бы и временно.       — Интересно мне, а оборотень тот, Ишер, живой? Или тоже?...       — Почти всех перебили, — сухо отчеканивает Энир, не лукавя ни чуточки.       Практически всех оборотней, что жили в соседних лесах и охотились, как рассказывали старые и мудрые волки из стаи, отловили давным-давно, стоило до серебряных нитей додуматься. И доспех носить, право, бесполезный, не надо, и средство дельное.       От охотников этих разило кровью его сородичей. Не свежей, нет, стара она, быть может, даже старше Фензи, но запах этот, о смерти всякий раз напоминающий, ничем не отмыть — он навеки въедается.       Энир не видел их лиц,скрытых за шлемами, глаза только — неведомо почему полные ярости. Хоть это и охотничье ремесло, за что ненавидеть тех, кто их и пальцем не тронул? Напротив, изо всех сил пытался жить подобно человеку, только пользы это... не принесло.       И прикосновенья Фензи впервые не вызывали волн дрожи, и отпускать ее руку не хотелось. Живая, теплая, а сердечко билось — быстро, словно пугливая мышь.       На голову хлынул дождь, омывая свежие раны, перепачканные в пепле и дорожной пыли. Хоть немного чистоты и свежести на их перемазанные изможденные тела. И уже все равно, что водица студеная и последняя. Фензи дрожала от холода, съежившись в клубок, и постукивала зубами. Тонкая рубаха насквозь промокла и не грела совсем, а ветер, негодник проклятый, провожавший в последний путь, дул с новой силой, пронизывая до костей.       Все как людских сказочках, что Фензи вечерами рассказывала, в жестоких и не очень - худо все, так дождь хлещет да ветер завывает, а радостно — так и солнце греет жарче, цветы становятся ярче да пахнут ароматней.       Он зарывался пальцами в волосы Фензи — путанные, с грязью и болью перемешанные, искренне надеясь, что людей принято так успокаивать — по шерсти гладить. Страшно ей, даже спрашивать не надо, но не жаловалась, не пыталась даже. Поздновато уже, но Энир воистину начал уважать человечицу, имеющую отдаленное сходство с храбрыми волчицами.       — Р-разбуди— Фензи хрипло закашлялась, — как в столице окажемся. Посмотреть хочу.       Он незаметно кивнул, веря, что Фензи поймет, что он ей ответил. Каждое слово давалось ему с трудом, горький ком в горле засел с первого мгновения встречи с охотниками. Отдыхать нужно, покуда дают, это правильно. Он и сам вздремнул бы, да не хотелось — перед глазами вставали кошмарные картины из прошлого, обагрённые густой кровью.       А наяву мелькали встречавшиеся по пути крохотные деревни. Кто-то тыкал пальцем, но ему все равно, ведь то люди, чье одобрение ему совершенно безразлично. Предвзятое, может, и не свое даже, навязанное. Невольно вспомнился деревенский староста — мудрый на вид старичок, явно не впервой слышавший подобные обвинения. Так отчего же не попытался раскопать, добраться до истины? Надоумили?       Перед глазами проносились моменты из похода в деревню, словно деревья лесные,растущие по краям дороги, в одну картину сливались. Невольно вспоминалась ухмылка мужа Фензи — змеиная, до самого последнего вздоха, словно смеялся он в лицо смерти, а может, пытался отгородиться от ужасающей действительности, как за маской?       Кто-то швырнул яблоком, прямо в глаз, но силенок у бросавшего маловато все ж. Хоть попал, а не обидно вовсе. От себя ведь кусок оторвал, хворушка. А едой разбрасываться не принято ни у кого, даже звери дикие и те — пищу чтут, точно божество, ведь покуда есть пропитание, есть и жизнь. Чем не религия, достойная поклонения?       Он помнил истошные крики своих невинных родственников, словно это было вчера. Он сам виноват во всех бедах, дурак гордый, непослушный, ненасытный. Поздно себя корить за оплошности минувших дней. Но если не клятва глупая, так хоть собственная кровь вину искупит.       С закатом у линии горизонте возникла славная столица. Прекраснейший замок, заметный даже издали, вздымающийся, казалось бы, до самих туч. Яркий, как красная ягода посреди зимнего снега…       Он бережно потряс Фензи — ойкнула, проснулась. Повозка замедлила движение, вновь придется шептаться, чтоб не услышали, стервятники, да тумаков не отвесили.       Она глянула на Энира, попыталась улыбнуться потрескавшимися губами, но не удалось.       — Ты дрожишь, — сказала она еле слышно.       И не соврала ведь. Чем ближе к стенам столицы, тем страшнее. Там, за воротами, уже не сбежать от скопища охотников с копьями да стрелами, из серебра отлитыми.       «Где ж они столько серебра берут?» — в жилах кипит ненависть и презрение, и рвется немой крик о помощи куда-то в пустоту.       Фензи оперлась на его плечи. Перед глазами — спины ненавистных звероловов, а город — чудный, красочный, наверняка раздолье для людей.       Так и хотелось дотянуться лапою до поганых шей волчатников, чтобы кровь заструилась, да искупаться в ней заместо ручья. Таковые даже съедения недостойны: самолично отловить не способны — изможденного схватили.        Всю дорогу его терзал один вопрос: чего ради в столицу везти? Убивать надо быстро и холодно, без сомнений, без наслаждения. Ведь нет в смертоубийстве ничего достойного — унынье да смрад гнилой. У оборотней нет выбора, кем рождаться. А следопыты... добровольно окунали руки по локоть в кровь.       Фензи восторженно охала, рассматривая столицу. Громадная статуя, различимая издали, возвышалась над городскими стенами.       — Божество ваше?       Она кивнула и нахмурила брови. Поморщилась.       — Окка. Богиня справедливости, — Фензи фыркнула, опустив взгляд на дно клети. — Вранье одно...       — Как это?       — Любой нарушивший ее заветы должен быть умерщвлен пытками.       Энир искренне удивился столь необычному божеству, раньше он о таких не слыхал. Почесал в затылке, сощурился, вглядываясь в каменный силуэт вдалеке.       — Меня собирались повесить, тебя — сжечь, — на выдохе произнес он. — Это пытка разве?       Фензи вздрогнула, встрепенулась. Сделала глубокий вдох, словно собираясь с мыслями.       — Более или менее легкую смерть обретают те, чья вина не доказана... — она замялась, кашлянула в кулак. — Оборотни же все без разбору заветы нарушили. А ведьмы... Их сжигать принято. Дабы к жизни не возвращались.       Исчерпывающее объяснение. Но Эниру слабо верилось, что божество — нечто величественное, то, что выше смертных, — может быть столь... беспощадным? Чай не ведьма, которым положено иметь скверный характер.       Повозка приближалась к городу.       Фензи обняла его крепко-накрепко, уставившись вдаль. За этими безжизненными стенами уже никто и ничто не поможет.       — Зато столицу повидаю, — хмыкнула она, не отводя взгляда от высоченных башен.       — Мечтала когда-то?       — Ну как мечтала... Какая ж деревенская девка не желает выбраться из коровника да побыть важной городской барышней?       — Быть может кого-то и такая жизнь устраивает.       — Все хотят большего, нежели имеют. Городские барышни наверняка желают быть кем-то выше. Так уж заведено.       По обе стороны дороги расстилалась аллея деревьев — ровная, аккуратная, словно намеренно посажены они вдоль дороги, красоты ради. На важно вышагивающих породистых лошадях восседали красочно разодетые городские стражники, объезжающие округу, с мечом в ножнах да луком на спине. Словно и не город вовсе, а некая неприступная крепость, находящаяся под неусыпным наблюдением.       С каждым шагом, приближающим их к неизбежному концу,дыхание замирало, каждый звук бил по нервам.       Перед городскими воротами стояли величавые стражники — не чета деревенским, одеты с иголочки и выбриты до синевы, спина прямая, речь мужественная и голова высоко поднята, кажутся важными птицами…       — Кого провозим?       — Так оборотней опять выловили в Вольном лесу! — задрав нос, восклицает зверобой, хотя «выловили» и близко не вяжется с реальностью. Бессовестное хвастовство.       — Выслуживается, — шепчет на ухо Фензи, давясь от смешка.       Страсть как хотелось вырваться да порезать на мелкие кусочки всех этих напыщенных петухов, «доблестных» охотничков, бахвалящихся «выловленными» и загнанными в угол стихией.       Ответив любезностями и кивками, стража пропустила повозку в город.       Статуя божества, занимавшая добрую часть площади, выглядела воистину божественно — руки протянуты к небу, и на мгновение кажется, что женщина, выточенная из камня, — силится удержать вечернее красное солнце в ладонях.       Фензи, охая и ахая, озиралась по сторонам, указывала пальцем то на плитку, уложенную в причудливый узор, то на необычное здание, увитое старым плющом. Хоть и вечер ещё, народ бодро сновал по своим делам, столица все еще жила своей жизнью; не то, что жители деревень — либо в поле, либо в трактире пропивают последние деньги, заработанные в том же поле.       По мелким улочкам вдалеке, перекрикивая друг друга, носилась ребятня с веточками да кусками уродливой древесины. К компании играющих ребятишек подошла изможденного вида молодая дама в чепце и схватила, казалось бы, первого попавшегося сорванца за ухо и не обращая ни малейшего внимания на его вопли, утащила куда-то за собой.       А по другую сторону дороги уличный музыкант наигрывал задорную мелодию на флейте, пробовал неловко отплясывать, заботливо положив у ног шапку, в надежде на вознаграждение за свой музыкальный труд. Играл он, по мнению Энира, достаточно неплохо — беззаботная мелодия лилась рекою, и на душе на несколько мгновений становилось теплее и радостнее.       Лошадь двинулась почти что прогулочным шагом, подняв голову к небу, стоило только пересечь ворота — истинно влияние столицы даже на животных. Все мнят себя «важными барышнями».       Повозка повернула на узкую улочку, которая вовсе не выглядела столь же величественной и прекрасной, как главная площадь, — под окнами растекалась зловонная жижа отходов, по углам копошились, пища, крысы, шипели кошки.       — Пф, — Фензи попыталась сдуть со лба мешающую прядку, но не удалось — сил не хватило. — Та же деревня, только сбоку…       Энир ломанно улыбнулся, соглашаясь.       Хотя, в отличие от тех же деревень, никто не тыкал пальцами, никто не пытался запустить в них чем покрепче да побольнее. Создавалось впечатление, что горожанам просто некогда, — жизнь кипит. Или привыкли к подобному зрелищу.       Повозка затормозила перед небольшим зданием, заботливо увитым плющом и выложенным из черного камня, словно его каждый день усердно натирают золой. Один этаж размером с деревенский трактир, а то и меньше…       Энир невольно вздрогнул, молниеносная дрожь пробрала от кончика носа до мизинцев.       Двери здания открыл очередной гордый петух-стражник, из клетки их выпроводили, ткнув серебряными, без сомнения, судя по тому, как жжет, копьями в спины. Не шагнешь — проткнут. И простым болезненным ранением не ограничится. Кровоточащие раны, нанесенные подобным оружием, не заживают вовек.       Короткий узкий коридор, освещенный двумя факелами, обильно капающими смолой на холодный пол, да деревянная дверь, перетянутая металлическими пластинами. С большим замком. Промелькнула забавная мысль, но озвучить вслух так и не решился:"Они, что же, думают, чем больше замок, тем надежнее удержит?"       Их ввели в тесную каморку, насквозь пропитанную кровью оборотней да гнилью, с диковинным стулом с ремнями и пряжками посреди. Энир дернулся, стараясь лишний раз не думать о том, для каких дел он здесь поставлен.       Ноги Фензи подкосились, чуткий слух уловил подступающие рвотные позывы. Не мудрено. Место заключения навевало ужас. Нет, отнюдь не видом. Перспективами.       Их втолкнули в смежные камеры, разделенные стеной из каменных плит. Разумеется, с серебряными прутьями. Энира лихорадило: находиться в окружении серебра денно и нощно — уже достаточная пытка для оборотня. Но тесное помещение красноречиво говорило, что охотники считают: маловато.       Ещё один громадный навесной замок глухо щелкнул, и охотники, не обронив ни слова, заперли округлую дверь.       Темницу освещали ленивым вечерним светом лишь крохотные окошки у потолка. Даже в прыжке не дотянуться.       — Энир, а что там, за чертой?       — Все лучше того, что ожидает нас здесь.