Поклоняющийся Луне

      Первый день пребывания в темнице близился к концу. Тело не слушалось, изнывало от болезненных бесчисленных глубоких ран. То и дело Энир бессознательно вздрагивал. Каждый вдох отзывался гнетущей болью.       Вялым утешением служило то, что охотники решили начать с него. Энир сознавал, что не готов еще раз услышать крики Фензи. Быть может, когда охотники решатся наконец-то добить Энира серебряным оружием, пыл их поутихнет и Фензи достанется гораздо меньше страданий.       Но охотники явно получали от этого удовольствие.       С момента, как охотники покинули темницу, даже не оставив пленникам догорающего факела, комнатушка окуталась пеленой удушающего мрака. Смердело свежей кровью. Острый звериный слух улавливал, как за деревянной дверью по коридору сновали, попискивая, крысы. Даже чертовы грызуны были ближе к свободе, чем он сам.       Энир не нашел в себе сил хотя бы доползти до отдаленного подобия лежанки — кучки соломы в углу темницы. Он оперся спиной о стену, что отделяла его от Фензи, невольно издав болезненный стон, просунул израненную кисть руки сквозь прутья решетки. Жалкая иллюзия близости к свободе придавала сил и позволяла не пасть духом окончательно. Трясло.       Раны, рассыпанные по всем частям тела, были действительно глубоки. На удивление, они не источали привычного жжения, которое создавало любое соприкосновение с проклятым металлом. Плоть, лишенная кожи, в скором времени затянется, оставив после себя лишь шрамы-памятки.       Но времени на это уже не оставалось.       С рассвета до заката, с короткими перерывами на еду, охотники весь день терзали его на глазах у Фензи. Она пыталась отворачиваться, закрывать лицо руками, затыкать уши. Но, так или иначе, ей приходилось либо смотреть, либо слушать. Один из охотников тонко намекнул — стоит ей отвернуться, как ее с Эниром мгновенно поменяют местами. Он изо всех сил старался сдержать свой крик. Удавалось скверно.       Горло, бесполезно сорванное от нечеловеческих воплей, чертовски хрипело. Он пытался было раскрыть рот, хотел объяснить, что Фензи не оборотень, за которого ее ошибочно приняли, быть может, это хоть немного облегчило бы ее участь. Но слова Эниру не дали. Некогда было говорить.       Ежели охотники решат «развлекаться» с ними по очереди, то в скором времени правда раскроется, только… После таких действ будет уже поздно что-либо менять.       Фензи тоже протянула руку сквозь прутья решетки, коснулась его руки. Нежно, еле ощутимо погладила пальцами. От первого прикосновения Энир нервно вздрогнул, но руки не убрал. Не хотел, да и не мог.       — Сильно болит?       — Заживет — не серебро, — прохрипел в ответ Энир.       — Так во-о-от в чем дело с коленом…       —Угадала.       — Знаешь… нам не так много осталось, — Фензи не прекращала поглаживать пока еще уцелевшую от зверств часть руки. — А хотелось бы… пока еще не поздно, хоть что-то о тебе узнать.       Не поспоришь. Он знал о прошлом Фензи достаточно, но никогда не делился сам. Даже светлыми моментами. Потому что мрачные перечеркивали все на корню. Энир решил, что терять уже нечего. Хоть одна живая душа услышит историю его глупости.       — Во времена своей юности я съел достаточно людей. Много больше, чем дозволено оборотням негласным законом стаи съесть на всю жизнь.       — Я догадывалась.       — Я не знал меры. Не пытался даже усмирить голод…       Там, за стенами, барабанил дождь. Опять. Смывал с замысловатых плиточных узоров улиц грязь и пыль, заставил спрятаться крыс.       Фензи тихо вздохнула, но звук рассеялся в барабанной дроби дождя. Рассказывать о своих злодеяниях оказалось много сложнее, чем ему думалось. Словно что-то изнутри шею сдавливало. Слова душили. Но он твердо решил поведать все до конца, излить душу тому, кто действительно готов попытаться его понять и не станет клеймить чудовищем. Хотя даже в этом он уже не был уверен.       — Я должен был признаться в том, что творил, а не скрывать… Быть может тогда стая бы уцелела.       — Охотники?..       — Они самые. А я был слишком молод и слишком глуп. Думал, что ими пугают малых волчат, чтобы не бедокурили.       — Как нас пугают бабайкой?       — Наверное. Мне чудом удалось сбежать, хоть и ранить успели. Пока несся прочь, набрел на ту самую хижину. Наспех переоделся в тряпье, что нашел там, обратившись человеком.       — Они нашли тебя?       — Конечно, нашли… Не люди словно, а псы. Все обшарили. По счастливой случайности, иначе и не назовешь, они поверили, что я человек.       — А после их ухода? Что потом?       — Я дал себе клятву, что не съем никого больше. И проживу оставшуюся жизнь в людском обличье, хоть оно мне и чужое…       Хотел бы Энир сейчас увидеть выражение ее лица. Что на нем — гримаса отвращения? Жалости? Ненависти?       — Будь у меня возможность, сделал бы все иначе. Поздно только.       — И долго ты так прожил?       — После десятой зимы я прекратил вести счет.       — Вот как…       — Раз уж говорим на чистоту… Как ты очутилась в лесу? Тот мужчина выкинул?       — Не совсем…       — Скажи.       После короткой паузы Фензи громко сглотнула и робким голосом начала свой рассказ. Не ему одному изливание души давалось нелегко.       — Жила я в двух днях езды от Хвойной деревни ранее. Муж мой, человек состоятельный, гостил у нас в деревне. Неплохим показался мне, работящим. Вот и посватался, увез к себе…       Хотелось ему привычно кивнуть, да только не увидит этого Фензи. Проклятая стена. Проклятая темнота. Проклятые охотники.       «Неужто эти дурни и впрямь думали, что два оборотня стену разворотят? Переоценивают».       — Угу.       — А на деле… ничего хорошего. Бил постоянно, против моей воли пользовал. Да что там, так у нас в деревне уж заведено… Только и слышны вечерами всхлипы да крики, доносящиеся из соседних домов. Все так жили.       Холодные капли, задуваемые ветром в прорезь в стене капали на холодный пол. Думалось ему, столь крохотное окошко сделали еще и для того, чтобы дух собственной крови не выветривался еще долго.       — Знаешь, когда он колотил меня в последний раз, я поняла, что терять уже нечего. Наспех схватила со стола ложку, да в глаз ему воткнула. В чем была, в том и выбежала в сторону леса, думала, не догонит… Думала, уйду в соседнюю деревню да там и укроюсь. Только вот он все равно нашел. Наверняка, купил мою смерть у старейшины за пару мешков прогорклого зерна.       — Ты смело поступила.       И Энир не солгал. Он действительно счел это смелостью, которая нередко людям не присуща. Он помнил лишь смиренно ожидающих своей смерти и истошно вопящих людей. В чем он в очередной раз убедился. Били всех, но силы сбежать нашла лишь она.       — Думаешь? Будь я смелой, убила бы на месте. А так…       — Он все равно уже больше никому вреда не причинит.       — Да… и знаешь, я рада. Действительно рада, что ты нашел меня. Ты единственный, кто мне поверил, единственный, кто помог.       Фензи вздохнула, и он был более чем уверен, что на ее лице промелькнула легкая, но в то же время грустная улыбка. За столь долгий срок он уже успел запомнить ее повадки. Стоило закрыть глаза, и словно нет никакой стены, и вот она, рядом сидит. По руке гладит.       — Не отпускай.       — И не думала. Ты спи…       Однако уснуть удалось лишь под утро. И лучше бы не засыпал вовсе. Снился чересчур правдоподобный сон, а из-за изможденности проснуться и то толком не удалось. Второй раз за день он проходил эти бессмысленные истязания. Вновь вырывали каждый ноготь. Медленно, смакуя процесс. Они даже не морщились. Не прилагали особых усилий.       Он вспомнил, где же встречал похожий взгляд, какой был у охотников во время пыток. У деревенских свиней. Вечноголодных, готовых жрать абы что, лишь бы жрать.       Кровопускание, от которого вскоре в глазах стало двоиться. Болезненное чувство слабости и головокружение он ощущал даже во сне. Чего ради? Все равно итог один.       Жгучая боль от разрезанных вдоль икр, натертых чесноком, вполне схожа с ощущением, когда серебро пронзает плоть насквозь. Глубокие раны набухали и распускались, подобно бутонам алых роз. Горело. Полыхало. И рукой не коснешься, не уберешь чесночное месиво. Нет ни сил их поднять, ни желания заставлять еще и руки полыхать от этого едкого пламени.       В ушах до сих пор отдавался эхом этот мерзкий гогот, услышанный еще там, у реки. Энир готов был отдать многое, лишь бы заглушить его.       От кошмарного сна пробуждал новый кошмар. Наяву. В замке повернулся ключ, послышалось шарканье кожаных ботинок о каменные плиты. Двое.       Вчера было трое. Энир искренне надеялся, что третьего скинул наземь и затоптал конь. Или курица заклевала. Было бы отрадно.       Непривычно-яркий свет факелов, от которого глаза начинали слезиться. Чуть ли не в лицо светили, высматривали.       — Че, кого будем? Мож, бабу?       — Не, мужика сначала, пусть смотрит. Ключи давай.       Охотник снял шлем, утер пот со лба рукой, пригладил пальцами растрепавшиеся усы. Снял с кольца на ремне ключ, подал второму.       — И че?       Второй тоже снял шлем, тяжело дыша. В таком крохотном помещении было жарко, и не мудрено — целый день в огромной серебряной железяке! Он оказался совсем еще молод— на вид, лет двадцать, не больше, хотя по голосу Энир дал бы ему еще двадцать сверху.       — Дурень ты, Микуш, — сверкнул он желтыми, но целыми еще зубами.       Микуш громко загоготал, держась за пузо, толкнул локтем в бок товарища. Энир бросал взгляд то на Микуша, то на его товарища и задавался вопросом: что же успело так развеселить охотника?       Его выволокли из камеры, усадили на стул, туго пристегнув ремнями с серебряными пряжками. Оно действовало как печать, не позволяя разорвать их, сколько бы силы ни прикладывал. А ведь он пытался.       Ремни стянули удушающе крепко, да так, что руки начали неметь, а в грудь не получалось толком набрать воздуха. Приходилось дышать короткими урывками, коих совершенно не хватало, перед глазами медленно сливались воедино каменные плиты, их мерзкие рожи, прутья решетки чудились волнами.       Микуш достал из кармана кинжал, разрезал остатки рубахи на груди Энира, стянул с него перепачканную в крови, грязи и боли ткань. Теперь ночевать в этом сыром месте станет еще холоднее.       Или же ночевать уже не придется?       Второй охотник, натянув довольную ухмылку, подошел к столу с инструментами, каждый из которых был покрыт густым слоем крови сородичей Энира. А теперь и его самого. Никто их не мыл уже очень много лет. Только лезвия точили. До предела.       — Который желаешь испробовать, псина? — выдавил охотник, ухмыляясь.       Столько презрения во взгляде, смешанном с предвкушением чего-то прекрасного. Охотник возбужденно облизывал губы. И этот нездоровый блеск в глазах. Энир начал догадываться, что в их ряды нарочно берут самых отмороженных, тех, для кого это не просто ремесло и источник дохода, а нечто большее. То, что приносит удовольствие.       Удар под дых кулаком в перчатке, переплетенной чертовыми серебряными нитями. Воздух. У него вновь отняли воздух оглушающими ударами. Энир был уже и не прочь задохнуться вовсе.       — Не хочешь выбирать? Какая жалость, — цокнул охотник языком, бегая глазами по разнообразной подборке пыточных инструментов. Крюки, ножи, щипцы… Здесь был выбор на любой извращенный вкус. И что-то Эниру подсказывало, что все эти приборы ему придется ощутить не раз.       Охотник поднял со стола нечто похожее на нож. Острие лезвия поблескивало в пламени факела, который держал его товарищ прямо над Эниром. Держал чересчур близко, намеренно. Обжигало.       Глаз Энира невольно задергался, а тело пробрала волна дрожи. Сколько морально ни готовься к тому, что сейчас будет больно, — без толку. Он сделал короткий вдох и закрыл глаза. Стиснул зубы. Он знал, что за этим последует.       А через мгновение тело Энира пронзила острая, оглушающая боль. Руки затряслись, губы задрожали. Он невольно разжал зубы и завыл нечеловеческим голосом, отдающимся эхом в бездушных стенах. Горло сорвано в лоскуты.       Глубокий надрез под ключицей. Сквозь крик Энир услышал, как охотник отбросил на пол перчатки. Пролез грязным пальцем в надрез, пошерудил. Залезал в горячую плоть глубже, нарочито царапая острым обломанным ногтем.       Энир залился криком с новой силой. Криком отчаяния и беспомощности. Криком зверской боли, от которой он никуда уже не скроется, не спрячется.       Медленный разрез под второй ключицей. Охотник явно упивался моментом. На сей раз выше — нож коснулся кости. Охотник постучал по ней лезвием ножа. Сплюнул на пол и окликнул Микуша:       — Пилу подай.       В воздухе запахло страхом. Гнетущим ужасом ожидания неизбежного. Пусть Энир не понимал многого, он знал, что последует за этим приказом. Знал, что они будут делать этой пилой. И проклинал данную ему природой выносливость. Почему бы не потерять сознание сейчас?       Трясло. Крупные капли пота скатывалась с каждого уголка его тела. Он судорожно хватал воздух урывками. Воздух, пронизанный насквозь запахом собственной крови. Не было сил даже закричать.       Охотник приблизил пилу к ключице. Несколько уверенных движений. Земля ушла из-под ног.       Но охотник не унимался. Отбросив пилу в сторону, он схватил Энира за подбородок.       — Я только начинаю, — прошипел он Эниру в ухо.       Не Энир был в этой комнате зверем.       Охотник отрезал тонкий слой кожи, оголив надпиленную кость полностью. Кинул ошметок Эниру в лицо. Кусок еще горячей собственной плоти… Энир отказывался верить в происходящее. Замотал головой настолько, насколько это было возможно, в попытках скинуть лоскут с лица. Удалось. На счастье, голову никто не пристегнул.       За плотной дверью и каменными стенами даже охранник наверняка не слышал его недавних истошных хриплых воплей, заглушающих тихий плач Фензи. Ей страшно, конечно, ей страшно. Ведь тоже самое вскоре предстоит и ей самой. Только она не переживет и одного дня. Несколько обнадеживающе. Один день не так страшен…       Разрез вдоль ребра. Кровь перемешанная со страхом и немым криком обильно стекала по всему телу, заливая все вокруг.       Энир уже не смотрел. Не хотел видеть их поганые рожи, не хотел знать, что будет следующим. Резкий удар чем-то похожим на молоток по пальцам. Туда, где должны были быть ногти. Губы затряслись. Он не мог пошевелить даже уцелевшей на сей раз рукой. Не мог пошевелить ничем. Он ощущал, что молот оставил отчетливые вмятины. Возможно, раздробил кость. Подступила удушливая темнота. Долгожданная.       На лицо вылили ведро ледяной воды. Раны болезненно щипало. Хоть чистая. На удивление.       — Мы так не договаривались, — процедил один из охотников.       — Хватит! Я не могу больше! Не могу на это смотреть! — донеслось от стороны камеры.       Фензи не выдержала и решила подписать себе смертный приговор прямо сейчас? В ее голосе слышались всхлипы.       — Я сделаю все что угодно! Только отпустите меня! Все сделаю! Все!       — Все-е-е? — протянул охотник хриплым голосом, вынудив Фензи подскочить на месте и громко ойкнуть.       Энир не размыкал глаз. Наслаждался жалкими урывками спокойствия и густого воздуха, но догадывался, что охотник попытался облапать Фензи. Наверняка грубо.       — Все! Пожалуйста, отпустите меня!       — Отпусти-и-ить?       — Прошу вас! Прошу вас! — с каждым мгновением ее голос звучал все отчаяннее.       Сдалась. Все же трусиха. Зря только поверил в мнимую смелость духа. Она человек. Все они все же одинаковы, готовы молить о пощаде, даже когда это бессмысленно. Смерть надобно принимать достойно. Одним разочарованием больше, одним меньше. Не так и страшно, коль жить оставалось всего ничего.       Лязг связки ключей. В замке повернулся ключ, скрипнула решетка. Выпустили? Вот так легко? Энир открыл глаза. Хотел увидеть, что же будет дальше. Деревянная дверь откроется, и она беззаботно шагнет на узкие улочки славной столицы?       — Пальцы, — охотник вложил ей в руку тот самый нож, которым еще недавно разрезал плоть Энира. Острый. Чертовски острый. — Отрежешь ему пальцы— и свободна, волчица. Поняла?       Фензи вздрогнула и… кивнула. Энир не мог поверить своим глазам. Болевая галлюцинация? Он помешался рассудком? Она… согласилась?       Позади послышался тихий ехидный смешок Микуша. Предвкушал невиданное доколе зрелище, не иначе. Волчица никогда бы не позволила себе пойти на предательство. Не пала бы так низко, чтобы покалечить своего сородича. Но Фензи волчицей не была.       Он сощурил глаза, просто хотел взглянуть в лицо Фензи. Той самой Фензи, которой только-только начал доверять, по-своему уважать. Ему ли судить человека, готового пойти на все ради того, чтобы выжить? Отчасти, где-то в глубине души, за бурлящим туманящим рассудок гневом проскочило:        «Хоть она выберется.»        Но Энира словно кипятком окатили. Столь же жгуче-больно и неожиданно. Он не хотел верить, что человечица, которую он счел по-настоящему смелой оказалась столь… такой же, как и остальные?       За спиной у нее стояли два охотника и чуть ли не капали слюной на пол. Фензи подступала все ближе, держа металлический нож в руках. Она занесла его над бессознательно дрожащими пальцами правой руки.       Он не закричит. Не доставит охотникам подобного удовольствия. Во что бы то ни стало. Как бы больно ни было. Он должен держаться. Боль души перемешалась с физической воедино. Нестерпимо хотелось завыть.       — Заткните ему рот. Я не хочу больше слышать воплей.       Она стояла прямо, не шаталась. Смотрела на его пальцы, которые вот-вот откромсает. Свободы ради. Ради собственной шкуры. Пускай. Мертвецам уже все равно, кто кого предал.       Товарищ подтолкнул Микуша в бок, и тот, пожав плечами, бурча себе под нос, пошел к Эниру:       — А почему опять я-то? А вдруг укусит?       — Перчатки натяни, дурень.       Микуш хлопнул себя по лбу и ломанулся ко второму столу, на котором лежали перчатки и шлемы. Энира передернуло от мерзкой мысли еще раз ощутить прикосновение серебра. Охотник крепко заткнул ему рот вместе с носом.       «Пусть так».       Энир зажмурил глаза, без возможности даже сделать привычный глубокий вдох, приготовился к новой порции боли. Куда более острой, чем он успел испытать за всю свою жизнь. Боли предательства.       В воздухе просвистело острие ножа, нечто крупное рухнуло на пол. Послышался булькающий звук.       — С-сука! — Микуш убрал руку с лица Энира, лягнул меч, доставаемый из ножен. — Как?..       Фензи судорожно схватила в одну руку первое попавшееся — огромные щипцы, а в другую — тот самый проклятый молот. На нем еще совсем свежие отпечатки крови Энира.       Энир пытался отдышаться, не осознавая толком, что происходит, озирался вокруг. Случайно бросив взгляд на пол, на котором трепыхался охотник, обеими руками схватившись за перерезанное горло, захлебываясь бьющей фонтаном кровью, стремительно окрашивающей пол в характерно багряный цвет. Рядом валялся уже ненужный факел. Глухие бульканья стихли через несколько мгновений.       Он не мог поверить своим глазам. Еще недавно Фензи хладнокровно предавала его, а теперь кружила в смертельной пляске с разъяренным охотником. Передумала? Сердце бешено стучало в груди. Энир всей душой и телом жаждал разорвать ремни и вспороть горло второму охотнику лично, за каждую причиненную крупицу боли.       Оставалось лишь наблюдать и надеяться. Их жизни находились в дрожащих руках человеческой девки. Теперь, когда она передумала, появился призрачный шанс побега. Или быстрой смерти, тут уж как повезет…       Фензи кинула молот в лицо охотнику, оглушив его на несколько мгновений, тот отшатнулся в сторону стола, на котором лежали шлемы. Из-за собственной безответственности, Эниру и Фензи на удачу, эти дурни сами себя подставили.       Она не глядя смела со стола с инструментами нож покрупнее, случайно порезав ладонь; тонкая струйка крови потекла от пальцев к самому локтю. Но Фензи даже не вскрикнула. Успела присесть, тем самым пригнувшись от острия меча, направленному ей в живот.       Микуш протяжно взвыл, меч звякнул об пол. Фензи шустро скользнула к столу, схватив с него еще одни щипцы, гораздо более крупные. Глухой удар. Удар. Еще удар.       Брызги крови попали на лицо Энира, проклятый стул, стол. Уже не слышно вскриков, воплей, даже мычания. Толстенная дверь спасла их шкуры.       Фензи пошатнулась, ухватившись обеими руками за металлический стол. Нагнулась, подняла с пола тот самый тонкий нож, разрезала ремни на стуле, освободив Энира. Отбросила на пол оружие, рукавом хотела утереть с лица брызги крови, но лишь размазала их.       Он с трудом привстал, опираясь о злосчастный стул, не без труда удерживая равновесие. От боли и потери крови мир перед глазами кружился.       Скользнув вперед, навстречу Эниру, Фензи неловко обняла его, изо всех сил стараясь не прижиматься к болезненным ранам. Впрочем, ему уже было все равно. Истязатели получили по заслугам, а там, за дверью, от которых у них теперь есть ключ, — свобода.       — Я смогла…— на выдохе дрожащим голосом пролепетала Фензи. — Хоть сейчас хватило духу…       — Так ты не собиралась выменивать помилование на…?       — Чего ради? Ты спас меня, я тебя…       — Спасибо тебе, — кивнул Энир, зарываясь носом в ее волосы.       —Мы переоденемся в их одежды и — она оборвалась на полуслове.       Приподнялась на цыпочки и резко прильнула к губам Энира. Совершенно неожиданно и в то же время так… желанно. Именно этого он сейчас и хотел. Лизнуть ее щеку, перебирать носом волосы, вдыхая их запах. Выразить все, что накопилось на душе за этот короткий отрезок времени. Он не поверил ей тогда… Не верил и в происходящее здесь и сейчас.       Фензи действительно не была похожа на волчицу, сильную и непоколебимую. Нет. Она была лисицей, хитрой и коварной. Но никак не жалким и трусливым человеком, за которого он ошибочно посмел счесть ее не в первый раз.       Он закрыл глаза, полностью ведомый действиями Фензи, покорно повторял за нею. Сухие, искусанные губы, перепачканные в ее и чужой крови, казались самыми нежными и желанными на свете. На миг он позабыл о боли, о смраде крови, о двух трупах в шаге от них, о каменных стенах, где они были пленниками. Обо всем на свете.       Энир обхватил ее за талию, прижав к себе крепче. Он понимал, что Фензи боязно приближаться к свежим ранам. Но именно она, именно ее губы, именно этот жар, что с каждым мгновением накалялся между ними, именно ее близость утоляли эту нестерпимую боль.       Уверенно встав на ноги, Фензи мягко улыбнулась, что совсем не сочеталось с брызгами крови на её лице. Они обязаны выйти отсюда живыми.