13
«Эта книга, именно она в его памяти навсегда оставила след. Было что-то до. До крови и расстрелов, до кремации и постоянного страха, до постоянного опасения любить кого-то по-настоящему, искренне улыбаться и радоваться.»
Страница первая. Если ты ее нашёл, значит, все немного хуже, чем я думал. Знаешь, тучи над городом нависают все сильнее. Я начал писать этот дневник тогда, после демонстрации. Когда показал тебе наше убежище. Твои руки, Су. Я без них пропаду, они согревают мое сердце. Снова. Чертов Чонин снова загоняет в угол Кенсу. Он садится на пол и вытирает слезы. Больно. Очень больно вспоминать его, и его тёплые руки. Это очень больно, осознавать, что... Нет. Он не мог умереть.Я часто вспоминаю тебя в днях, когда ты не знал меня. Тяжелый на взгляд, но лживый на сердце. Я помню, как ты кричал на демонстрации. Лживо и наигранно. Сейчас тебе следует набраться опыта. Быть скрытнее, жёстче.
Будь осторожен.
— Что за черт? Почему это предложение зачеркнуто? – Су подтянул к себе керосиновую лампу, освещая густо зачеркнутую фразу. — «Я хочу лишь сказать тебе, что я сделал это не специально», – мужчина нахмурился. Сделал не специально что? К чему все эти загадки? Зачем они вообще нужны сейчас, если Су до смерти хочет вернуть Чонина оттуда, откуда даже не знает сам.Я начну сначала.
В ту зиму, двадцать лет назад, я, будучи ребёнком не знал, к чему приведет мое беспечное существование. Я ребёнок не похожий на других детей. Я ребёнок, почти иностранец здесь. Я плохо знал корейский язык и ломано общался с другими детьми, которые были уже отравлены. Отравлены этим отвратительным и прогнившем обществом. Я уже примерно знал, что из них получится. Из детей выйдут рядовые с ружьями, из детей старше тех, кого я знал – надзиратели. Ну надо же так с детьми обращаться.. Я видел, как одного мальчишку парень избил так, что его миниатюрное личико превратилось в распухшее рыло, напоминающее пчелиный укус. Мальчику было лет 9, на скидку. Та зима была ужасно холодной. Если ты помнишь, мы все ходили в тонких сандалях по сугробам или мокрому снегу. Тогда все дети болели. А том числе и ты. Я увидел тебя раньше, чем бы ты мог себе представить. Только ты мало что помнишь о тех временах. Я помню, как тебя привели к нам. Ты прятался за юбку надзирательницы, боясь поднять свои глаза. Она же в свою очередь швырнула тебя, как последний фантик от конфеты на пол, закрыв в детскую спальню дверь (хотя по моему мнению это была тюрьма, а не спальня). Я сразу увидел тебя. Ты шмыгнул носом и поднялся, кусая свои, уже тогда пухлые губы. Эта страна погубила нас всех. С самого детства, похоже, в утробе матери, мы впитывали эту ужасную жизнь ещё не родившись. Я садился рядом с тобой на обедах, но ты был настолько напуган, что я начал думать, что это из-за меня. Ты был напуган все то время, что мы были с тобой в одной спальне. До того дня. Я тогда напортачил. Представляешь, я уронил кружку на пол и разбил. В нормальных семьях ,или приютах за такое бы не били. А меня били. До кровавых порезов на спине от плетки. С каждого заметного угла смотрел этот человек. Солнце Нации, как его все называли. С какой стороны не подойди, с какого угла не посмотри – он все равно смотрит на тебя. Ты жил по привычке, что каждое твоё слово услышат, мысли – подслушают, а тебя самого распылят или расстреляют. Помнишь, нас водили смотреть на «непослушных детей», как говорила надрезатель, которых расстреливают на площади? Наверняка помнишь. А эти минуты ненависти ты помнишь? Маленький, ещё не совсем окрепший умом мальчик, кричит такие ужасные слова. Я тогда чуть не тронулся умом. Я беспомощно наблюдал за тем, как ты превращаешься в нечто ужасное. В нечто отвратительное мне. Эта книга, которую ты держишь в руках – доказательство того, что я и ты остались в здравом уме, сохранив свою душу и разум при себе. Останься тем, кем ты являешься, Кенсу. До встречи со мной.
