Стон

Джон устал. Его тело жалобно ныло и просило пощады — каждая косточка, каждая мышца. Казалось, даже кровь замедлила бег, продвигаясь привычным путем лениво, никуда не спеша. На исходе был третий час терпеливого ожидания… неизвестно чего. Как несдвигаемый монолит, Джон сидел на жестком сидении, покинув его только дважды: один раз, чтобы взять новую порцию пива, другой — посетить туалет. Но даже эти кратковременные отлучки заставляли его тело дрожать: вдруг он пропустит момент появления того… парня. У бара он стоял вполоборота, не замечая странных взглядов бармена, не сводя с входной двери настороженных глаз. В туалете его потряхивало от страха — он непременно его проворонит! Не с его счастьем вот так сразу получить желаемое. Да и желание его не имело отчетливых форм, не поддавалось логике. Он поклялся себе забыть, вычеркнуть из памяти свою позорную слабость, вырвать с корнем щемящее чувство, что поселилось в районе солнечного сплетения и не давало нормально дышать, связно думать и уж тем более искать объяснения своим противоречивым поступкам. Какого же черта тогда он здесь выжидает?! Почему от нетерпения сводит скулы?! О ком заходится болью его идиотское сердце?! Красивая, пресытившаяся шлюха — всего лишь, но душа цепенеет, и кружится голова. Необъяснимая жажда увидеть… Замирающее сердце — всякий раз, когда еле слышно открывается дверь… Разочарование — нет, это снова не он… Джон выбрал столик у двери с таким расчетом, чтобы вошедший (вошедший! вошедший!) не сразу его заметил, но чтобы барная стойка, куда, он уверен, тот непременно направится, просматривалась как на ладони. Что за этим последует, думать Джон не хотел. Да и о чем можно было подумать? На шею ему он точно не бросится. Самоуверенный красавчик позабавился с его телом, за несколько шалых минут перевернув его мир, а потом ушел в свою непонятную жизнь, где таких неудачников щелкают, как орешки, выплевывая ненужную скорлупу. Но это было уже не важно. Важно было на него посмотреть. Бар снова порадовал ненавязчивой музыкой, приглушенным светом и отсутствием гомонящей толпы. Как будто чья-то невидимая рука заботливо подготовила для их встречи идеальные декорации, убрав все лишнее. На этот раз статус этого заведения стал понятен Джону с первой минуты. Не было вызывающих откровений, но за столиком целовались два довольно зрелых субъекта. Да и на мерцающем зеркальными бликами пятачке преобладали однополые пары — тесно сплетенные в танце тела, горящие взгляды, сильные руки, обвивающие такие же сильные талии, обхватывающие такие же сильные плечи… Как он не заметил всего этого раньше? А какое ему, собственно, было дело до этого гомосексуального царства… Тем более что в целом здесь довольно спокойно и даже уютно. Вполне подходящее местечко для того, чтобы выпить стаканчик-другой крепкого пива. Если бы не он… Джон понимал, что ожидание его совершенно напрасно, но, как и все, имеющее привкус запрета, оно затягивало, не отпускало. «Еще десять минут… Еще пять, и я ухожу… Какого дьявола, мать твою?! Еще две минуты…» Без четверти двенадцать он поднялся из-за стола, проклиная собственное упрямство, чувствуя себя так, словно только что совершил самую глупую в своей жизни ошибку, и на негнущихся ногах направился к выходу, не оглядываясь назад, не замечая кривой усмешки до полусмерти уставшего Эда. * Заперев за собой дверь, постанывая от ломоты во всем теле, через силу стащив рубашку и джинсы, Джон тяжелым кулем рухнул на скрипнувшую кровать и провалился в глубокий, близкий к коматозному сон, напоследок втянув ноздрями едва уловимый аромат своего безумия. Проснулся он продрогшим до самых костей: на улице похолодало, и вездесущий северный ветер проникал даже в запертое окно. Ночью он все-таки умудрился закутаться в тонкое покрывало, натянув его до самых бровей, но это не спасло от сотрясающего озноба — Джон дрожал, как лист на ветру, такой же одинокий и бесприютный. «Что я здесь делаю? — промелькнула тоскливая мысль. — Почему не могу оторваться от этого проклятого места, от этого города, в котором все стало до такой степени непонятно, что я успел запутаться в первый же день?» В конце концов, у него есть Гарри, и до Уимблдона рукой подать. Почему бы не увидеть сестру? Какая разница, с кем она делит кров? Разве сам он не задыхался в крепких мужских объятиях? *** — Не может этого быть! — рассмеялся в трубке звонкий девичий голос, и от этого полузабытого звука затрепетало сердце. Повеяло детством, маковыми рулетами, беззаботностью и уверенностью в том, что они рождены для счастья, и оно с нетерпением ждет их за первым же поворотом. — Привет, Гарри. Как ты? — Да уж получше, чем ты, бродяга! — продолжала она смеяться — радостно, искренне. — Хочешь сказать, что у твоей сестрицы появится шанс отвесить тебе хорошую затрещину? — Хочу. — Когда же? — Принимаю душ, собираюсь и еду. Говори адрес. — И сейчас ты не шутишь? — недоверчиво переспросила она. — Ни капельки? — Ни капельки, будь уверена. Я уже сделал шаг в сторону душа. — О, Джон… — А вот теперь Гарри, кажется, готова заплакать. — Я так по тебе соскучилась. Так много думала о тебе все это время. Что приготовить к твоему приезду? — Что-нибудь погорячее — в этом чертовом Лондоне я жутко продрог. — Старый пожиратель невинных душ неприветливо встретил? Джон смущенно откашлялся. — Как сказать… Не очень. Кстати, Гарри (почему, черт возьми, это кстати?!) … Твоя… — он запнулся, не зная, как продолжить вопрос. — Мой приезд не нарушит твоих… ваших планов? Гарри снова расхохоталась. — Боже мой, до чего ты стал деликатен! Никак не смиришься с тем, что твоя сестра лесбиянка? Надеюсь, ты не начнешь читать мне мораль? «Да уж… Это было бы очень смешно». — Не начну, — натянуто улыбнулся он. — Буду рад познакомиться с твоей …подругой. И даже обнять. — О! — веселилась Гарри. — Только не слишком крепко — я ревнива, как мавр! Напряжение отпускало. Вчерашнее напрасное ожидание, опустошившее душу и истомившее тело, постепенно теряло яркие краски. Господи! И это он?! Это он панически боялся лишний раз освободить мочевой пузырь?! Он сидел, как припаянный к жесткому стулу, пялясь на танцующих мужиков? Не может быть! Игры разума, не иначе… Срочно уехать из Лондона хотя бы на пару дней. Разобраться во всем. И решить, как существовать на этой планете дальше. *** Гарри встретила его на Уимблдонском вокзале, и сразу же горячо обняла — прижалась, уткнулась носом в ключицу и зашмыгала носом. — Джон… Джон… — бормотала она, поглаживая его спину и плечи. — Неужели ты? Наконец она отстранилась и с головы до ног окинула его внимательным взглядом. В покрасневших глазах он прочел все, что она увидела: свою усталость, растерянность и потрепанность жизнью. — Н-да… Не скажу, что твой вид вызывает бурный восторг. Но это поправимо. Отдохнешь, придешь в себя. У нас прекрасный дом. Я поселю тебя в мансарде, и ты будешь спать как младенец. Спать и есть. И ни о чем не думать. — Гарри снова его обняла. — Я так сильно тебя люблю, мой дорогой. И, черт возьми, как это было необходимо! Она повезла его в так называемую «деревню» — один из самых презентабельных пригородов Лондона: двухэтажные домики, образец уюта, комфорта и дороговизны, сады и палисадники, покрытые светло-зеленым кружевом весенней листвы, красочно оформленные магазинчики, пабы. Не тронутый грохочущей, дымной цивилизацией рай средневековой английской деревни. — Я смотрю, ты в порядке, — заметил Джон, с интересом посматривая в окно серебристого дамского Volvo. — Уимблдон ко многому обязывает. — Как видишь, в порядке. У нас с Клэр небольшое бумажное производство. Так, мелочи, но мелочи, приносящие стабильный доход. Между прочим, мы официально оформили отношения. Джон удивленно вскинул брови — Что?! А почему я ничего не знаю об этом? А папа с мамой? Как они… И давно? — Джон, — Гарри улыбнулась довольно и чуть-чуть снисходительно, — сколько вопросов! Отвечаю. Папа с мамой… Во всяком случае, остракизму меня не подвергли, и, кажется, даже смирились. Обещали приехать в гости. Ты… Иногда ты бываешь ужасным ханжой, братец. Хотелось немного оттянуть момент сообщения новости, которая явно тебя не обрадует. — Я рад, — перебил ее Джон и твердо добавил: — Очень рад. Гарри недоверчиво взглянула в его лицо. — Это правда? Хм… Удивительно. А ты изменился. — Да. * Дом был очаровательным: славное, удобное гнездышко нежно любящей пары. Впрочем, ничего другого Джон почему-то не ждал, хотя Гарри никогда не была, во-первых, сентиментальной, а во-вторых, особо склонной к бытовым хлопотам. Но все меняется. Себя вот с некоторых пор он совсем перестал узнавать… Под стать дому была и Клэр: милая, воздушная брюнетка, которую сразу же захотелось от чего-нибудь защитить. Да хотя бы от ветра, который и здесь, в Уимблдоне, обжигал холодными порывами, проникая под одежду и загоняя домой — в надежное, умиротворяющее тепло. — Здравствуйте, мистер Ватсон, — Клэр протянула ладошку. — Привет. И можно гораздо проще — Джон. — Он тепло улыбнулся, видя ее нешуточное волнение. — Между прочим, мой братец собирался с тобой обниматься, — очень серьезно предупредила Гарри подругу. — Берегись, дорогая, этого гризли — он только с виду такой… небольшой и совсем неопасный. На самом деле так сожмет — только косточки хрустнут. Джон вздохнул с облегчением, полной грудью — хорошо! Всю дорогу он сомневался: надо ли ехать, как произойдет их с Гарри встреча, что они скажут друг другу… Теперь он был твердо уверен — за последние несколько месяцев, а может быть, лет, приезд сюда стал самым верным его решением. Все в доме было пронизано взаимной любовью, каждая мелочь подчеркивала стремление заботиться друг о друге, предвосхищая малейшее, самое обыденное желание, создавая друг для друга максимум удобств и комфорта: корзинка с вязанием на нижней полке кофейного столика — кто-то из них любил вечерами негромко пощелкать спицами, прихлебывая горячий кофе («Неужели Гарри? — мелькнула у Джона почти бредовая мысль. — Взбалмошная, непоседливая Гарри и вязание… О, нет!»); стопка журналов с эзотерическим и мистическим содержанием («А вот это уже точно Гарри, она всегда увлекалась подобного рода историями») и маленькая конфетница, полная лимонной карамели («Ну конечно, кто же еще!») … Все это глубоко потрясло Джона, в который раз обрушив на него горькую правду о собственном одиночестве, которому, казалось, уже не будет конца. Он растеряно застыл посреди этого оазиса счастья и не мог сдвинуться с места. — Джон… — Гарри тронула его локоть, не понимая причины столь неожиданного замешательства. — Что-то не так? Он обернулся и притянул к себе недоумевающую сестру, прижав к груди ее белокурую голову, целуя затылок и наслаждаясь близостью родного тепла. — Все замечательно. Я поживу у вас пару деньков? Гарри заглянула ему в глаза — она все поняла, его драгоценная Гарри. — Джон, я надеялась, что речь пойдет не о днях… Джон коснулся губами гладкого лба. — Посмотрим. Спасибо тебе. — И вообще, — слегка отстраняясь, смущенно буркнула девушка, — хватит торчать посреди гостиной. У нас и столовая между прочим имеется, а в ней — очень аппетитно накрытый стол. Клэр божественно готовит, не то что я. Джон, — менторским тоном приказала она, — немедленно мыть руки и за стол. Я покажу тебе ванную. * Он давно не чувствовал себя таким… полноценным, таким нужным и важным. Гарри и Клэр вели себя так, будто до его появления не жили, а лишь томились в ожидании, и вот наконец-то сбылось несбыточное, срослось то, что уже не имело шанса стать целостным. Джона здесь ждали, это не вызывало сомнений, о нем говорили, за него болели душой, и осознание этого согревало его заиндевевшую сердцевину. Он много и с удовольствием ел, пил маслянистый коньяк, быстро и приятно пьянея; рассказывал о себе и о том, через что умудрился пройти, оставшись живым, чудом сохранив если не душу, то хотя бы шкуру. Впервые он так подробно рассказывал о войне. И кому? Двум хрупким женщинам, не сводящим с него наполненных влажным сиянием глаз. Но потребность высказаться была сильнее благоразумия, да и женщины его, похоже, в обморок падать не собирались. Слушали затаив дыхание. Джон раскрывался, как получивший порцию долгожданной влаги цветок, и чувствовал болезненное облегчение. Он был самим собой, не пытаясь казаться героем или преподать себя в выгодном свете. Один раз его глаза наполнили слезы, и Джон не устыдился, не покраснел от досады — мол, разнюнился, жалкий слабак… Судьба вручила ему неожиданный и щедрый подарок — возможность очиститься, освободиться от гнета, не опасаясь непонимания или упрека. Среди близких, в кругу семьи. И только одно, самое сокровенное, он все-таки утаил — спрятал на самое дно души, туда, где по-прежнему оставалось черным-черно. Усталость навалилась внезапно, отяжелив тело и голову. — Гарри, я, кажется, пьян… Обе вскочили, засуетились, заметались вокруг него, и Джон рассмеялся. — Надеюсь, вы не собираетесь тащить меня на себе. — Вставай, любимый, я покажу тебе комнату. Твою комнату. — У меня есть своя комната? — Да, Джон, и уже давно. * Комната была светлой и теплой, выдержанной в спартанском стиле — именно так, как он и любил: ничего лишнего, но все необходимое есть. Неширокая кровать; письменный стол; пара стульев; мохнатый ковер на полу; окно, прикрытое полотняными жалюзи. Эта комната в самом деле ждала его, и только его. Нестерпимо захотелось лечь на приветливую, удобную даже на вид кровать и проспать часов двадцать, дав, наконец, своему не знающему покоя телу возможность отдохнуть и набраться сил. Джону казалось, что раздеваться он будет целую вечность: руки будто впервые прикасались к пуговицам на рубашке и к змейке замка на джинсах, настолько неловко и медленно они двигались, сплетаясь негнущимися, корявыми пальцами. Наконец он прильнул к прохладе белого хлопка, потянувшись сладко и хрустко. Перед закрытыми глазами мелькал разноцветный калейдоскоп: образы, ощущения, звуки. А потом все рассыпалось, и возникло самое прекрасное в мире лицо. — К черту тебя, — тряхнул головой Джон, поворачиваясь на бок, и прекрасное лицо исчезло, оставив его в непроницаемой тьме. * Дни летели один за другим. Джон много спал, много ел, читал, смотрел телевизор и ни о чем не думал. Он получал удовольствие от самых простых вещей, наслаждаясь каждой минутой пребывания в доме сестры и ее милой подруги. Как давно он не был настолько доволен жизнью, которая теперь не казалась безнадежно и тупо растраченной. В конце концов, он делал то, что велел ему долг, и делал на совесть, с полной отдачей. Даже убивал. Жизнь не спрашивает совета, а уж тем более разрешения. Поставит тебя перед фактом, и крутись, как хочешь. И Джон крутился: ни разу не струсил, ни спрятался за чужую спину, не спасовал. Он просто устал, и усталость его в какой-то момент стала смертельной. Такое бывает. Теперь силы возвращались к нему, а вместе с ними — уверенность, что все было не напрасно, что стыдиться нечего, что удача еще возможна. Он твердо решил, отдохнув у Гарри еще немного, вернуться в Лондон, найти работу, жилье и попробовать начать все сначала. Тридцать два года — такой пустяк! Он хороший хирург, и для него непременно найдется место, где его сильные руки станут для кого-то надежным подспорьем. А все случайное, глупое, странное можно вычеркнуть из памяти, как досадное недоразумение, как слабость — вполне простительную, потому что с кем не бывает… Черт возьми, его тоже можно понять: на этой проклятой войне все смешается в голове, себя узнавать перестанешь. Забыть. И, кстати, это не так уж и сложно. * На шестой день безмятежного пребывания в доме двух любящих женщин Джон проснулся от стона, покрытый горячим потом, дрожащий и совершенно больной. Он понял, что все бесполезно: и эта светлая комната, и чистая постель, где сон его был так крепок, и утренний кофе со сливками, и полузабытые запахи домашнего очага. Ему до слез не хотелось возвращаться в Лондон сейчас, когда только-только начала оживать его истерзанная душа, когда она так уютно пригрелась в этом доме, очень быстро ставшем ему родным. Но он знал, что умрет, задохнется, сгорит дотла, если сегодня же не увидит его лицо…