Honey

      День проходил за днём, а Санс почти неотрывно утолял свой «голод», затаскивая Фриск за угол. Девушка не помнила, когда она в последний раз вообще не ходила уставшая — Санс исследовал её с ног до головы, не давая и минуты отдыха ночами. Одновременно с усталостью Фриск чувствовала счастье, идущее от того, что её метку — маленький синий бластер — не жгло, и она могла жить спокойно. Отчасти.       Да, она не отрицала того, что их связь могла быть спровоцирована слиянием, и метка на её руке, ставшая больше из незаметной точки за три дня в череп размером с её кисть — это подтверждал.       Девушка терялась: ей очень хотелось нажать на сброс, чтобы не ощущать этих чувств, накрывающих её с головой, когда Санс рядом. Хотелось убить его, сжечь, скинуть со скалы, а потом совершить суицид — ведь сердце Фриск бы раскалывалось на части. Смотря на свою кисть, где был бластер, она со вздохом опустила руку.       Впервые поняла, что не может. Сброс сиял оранжевым, зовущий к себе, но эта кнопка Фриск хоть и притягивала, но смелости не хватало. Девушка знала, что эта страсть, захватившая её и скелета, ничем добрым не закончится. Когда-нибудь, Сансу это надоест, и он найдёт способ избавиться от неё. Это напрягало и расстраивало девушку, и она не желала такого исхода. А ещё, она не была уверена, что любит его настолько уж сильно, чтобы довериться… Решительная сомневалась.       Конечно, Фриск очень хотелось оттолкнуть его, не дать в очередной раз завладеть собой, но, каждый раз видя его глаза, она… Отдавалась Сансу снова, как ебаная шлюха.       И ладно бы не отвечала взаимностью — но Фриск всегда стонала под его пальцами, проклиная себя за это. Ластилась, нежилась как кошка и сама доводила Санса чуть ли не до крика от наслаждения. Не контролируя себя, Фриск в сознании вопила, кричала проклятия сама себе, но руки и тело уже не слушались её — они уже принадлежали скелету, как и сердце. Фриск не могла сопротивляться им, но разумом ещё надеялась, что сможет оттолкнуть. Однако… Её чёртово сердце билось при нем, как бешеное, а слова вырывались изо рта сами, прежде чем она осознавала это.       Сев на кровати в их с Чарой комнате, она с грустью посмотрела на сброс. Нажать ли…? Или подчиняться Сансу, ощущая себя лишь куклой. Той, не способной отказать ни в чём низковатому голосу с хрипотцой и жёстким костяным пальцам, так нежно касающихся кожи Фриск… Она не знала, но определённо понимала, что не хочет оставлять всё как есть. Девушка вздохнула, слушая бешеный стук своего сердца и думала, занеся руку над золотистой кнопкой. Понимая, что обещала этого не делать, всё равно в отчаянии тянулась к самому лёгкому на вид решению проблемы.       Санс, уже знавший сюда дорогу, вошёл и увидел Фриск — с грустно-решительным взглядом, тянущую руку к сбросу, и молча вздохнул. Тихо, чтобы она не услышала. Сколько раз она уже сбрасывала? Десять? Двенадцать? Тридцать?..       Санс знал, что это счастье ему ненадолго. Фриск, как бы он не старался переубедить её, не любила скелета сознанием. Не принимая его, отторгая, сбрасывая, убегая от своих чувств — лишь бы он не был рядом с ней. Сначала, когда началось всё это, и девушка сбросила впервые — он молчал и просто убивал снова. Думал, что геноцид вместе с перезапусками не случатся, но Фриск не оправдала его ожиданий, постоянно протягивая руку или же пытаясь сломать рёбра скелету.       Тогда он впервые почувствовал, как метка жжётся, когда скелет впервые убил Фриск. Выжигая ему душу, уничтожая его и почти убивая, но в тоже время — боже, какая ирония! — не убивая физически, метка причиняла ему невыносимую боль и мучение. Поэтому после её пятнадцатой смерти скелет сдался, подставив грудь под нож, и умер с наслаждением. Санс помнит все сбросы: и счастливые для всех, где Фриск освободила всё Подземелье, но почти смертельные для Санса, ибо человек умирает для освобождения всех. И плохие, где эти двое с остервенением убивали друг друга. Эта связь, что между ними, невозможная и убийственная, опутала их, не давая «судье» и Решимости до конца прикончить друг друга: Фриск, после того, как убивала Санса, чуть не задыхалась от боли в груди и кисти — метка и душа умирали вместе с её соулмейтом, принося невероятное мучение своей хозяйке — сбрасывала к началу, тяжело дыша.       Фриск нажала на сброс, и Санс закрыл глаза, приготовившись проснуться дома и почувствовать весь этот геноцидный кошмар снова. Или пацифиста, ибо метку будет жечь до того, что скелет предпочтёт смерть вместо жизни. Всё равно их вселенная трещит по швам. расколотая многочисленными перезапусками. цена каждого — смерть.       Но ничего не произошло, ибо Фриск с шипением оторвала руку от кнопки, тут же пропавшей. С удивлением человек заметила, что сброса больше нет. «Сохранить» сияло золотым светом, вселяя некую надежду. Посмотрев на свою руку, Фриск показалось, что кожи на ладони более нет — только голые кости, как и вся рука — и кинулась к Сансу, стоящему у двери.       Дрожащими руками она обняла его, чувствуя, как связь усиливается, но ей было наплевать. Человек плакала, сжимая куртку монстра, и роняя слёзы безысходности от страха и боли. Санс не понимал её, но чувствуя как она плачет, ответил безмолвной просьбе Фриск и обнял за талию.       Девушка испугалась, когда увидела свою руку. Слишком быстро и неожиданно было то, что она увидела. Ладонь жгло, словно она прикоснулась к горячему утюгу, а пальцы, казалось, стали легче и более невесомыми. Поэтому она так сильно прижималась к тому, кого должна была ненавидеть. Любила его и не желала отпускать.       Он не знал, сколько они так стояли — может час или два, пока девушка плакала навзрыд, а скелет обнимал её. Не знал, но когда она оторвалась от его груди и поцеловала белоснежные зубы, Санс вынул язык, «целуя» её в ответ. Впервые, девушка сама, осознанно, проявила инициативу, сделав шаг навстречу своему соулмейту. Зная все его эрогенные зоны, Фриск провела по его лопаткам, и скелет чуть выдохнул. Девушка сдалась, поняв, что более не может противиться этим чувствам в ней. И ловила огромный кайф от того, что только она может заставить Санса неровно дышать от её прикосновений к тем местам, где, казалось, он уже не должен испытывать ничего. Впервые за такое долгое время Фриск и ненавидела, и одновременно нет, себя до тошноты. ты продажная, Фриски, но тебя всё устраивает, не так ли? Любишь до беспамятства, а он и рад, чёртов извращенец.       Целуясь, монстр и человек стояли у стены, и он позволял девушке прижимать его к стене, поглаживая костяными пальцами нежную спину. Ругаясь внутри на себя и девчонку, что не давала ему и мыслей о побеге, скелет прижался к ней и забыл на время обо всём — перезапусках, вселенных и прочих сейчас ненужных вещах. Как бы банально не звучало, но для Санса сейчас существовала лишь эта странная человеческая девчушка с Решимостью внутри. Наконец, оторвавшись от поцелуя, Фриск жадно вдохнула воздуха, чувствуя, как по рукам бегают мурашки от прикосновений Санса. А тот лениво выводил узоры на её плечах. Взяв левую кисть, где был маленький бластер, он приподнял бровь в удивлении и усмехнулся: — Значит, вот какая метка у тебя… — А что, твоя другая?..       Санс поднял майку — и Фриск с удивлением заметила, как его душа сияет теперь не только фиолетовыми искрами — теперь, к этим искрам прибавились алые, как её Решимость. На левой части грудной кости расположилась метка — завиток, похожая на сердце. Алую душу Фриск. — Если хочешь сбросить, то давай. — Зрачки Санса пропали, а рука, опустившая майку, окуталась магическим пламенем. Грусть заиграла в низком, слегка хриплом голосе. — Я всё равно не могу терпеть все эти мучения от нашей связи. И дело даже не в том, что я расстался с Гриллби — чёрт с ним! Я, блять, люблю и хочу тебя. Он поник, опустив голову. — Знаешь… Я почти поверил, когда ты не сбрасывала эти два года. Почти поверил, что ты любишь меня. Я осознавал это так долго и мучительно, что давно бы сжёг себя, лишь не чувствовать очередной раз, как меня тянет к тебе. — Санс… — Давай, сбрасывай. Чёрт подери, я такой придурок… — Скелет засмеялся, закрыв глазницы и сжав зубы. — Я так подобрел за эти три дня! К тебе, ко всем! Добрячок Санс! Блять, услышь бы я это от кого-то тринадцать сбросов назад, я бы трахнул этого придурка и утыкал бы костями! Фриск обняла его, ничего не говоря и ждя, пока он выговорится. — Почему ты так наивна… Фриск? Я ублюдок, который ради своих желаний готов трахнуть тебя, но ты… — Я тоже… люблю тебя, — выдохнула с неким облегчением девушка, говоря это осознанно и не вопреки себе. — Просто… мне трудно было принять это, Санс. Прости, что отвергала тебя. Я… недостойна всего этого, всех этих чувств, которые ты испытываешь ко мне. И скелет заплакал, впервые после смерти отца. Так невозможно приятны её прикосновения и голос. Его душа тянется к этой девушке, и он чувствует, как его снова притягивает к Фриск. И снова мысленно ругается, вновь целуясь с ней: «Ебать»

***

Чара проснулась на чьей-то кровати, и потянулась, натолкнувшись ладошками на преграду. Видимо, это спинка. Прикинув, что она опять с кем-то потрахалась, Чара начала бездумно смотреть в потолок, водя пальцем по простыне. Ей надо было уходить, собираться, но Чара ощущала, как ей лень куда-то идти. Словно в первый раз, её охватывала приятная усталость, и хотелось чего-то вроде кофе в постель. Сопливой романтики, которую включала Альфис, когда последняя уставала от очередного сериала с гаремниками. «Чара, ты сумасшедшая, — посмеялась девушка над собой, — в правила этого мира не входит кофе в постель» Но, стоило ей подумать об этом, как чьи-то шаги стали слышны за дверью и Чара приподнялась на локтях, невольно щурясь. А затем резко начала ругаться в мыслях матом, поняв, кто же был её партнёром по сексу в эту ночь. И лучше бы она осталась в неведении, ей-богу. Папайрус вошёл тихо, с подносом в руках, на котором стояли две тарелки с яичницей и две чашки с… кофе. «Ебать. Я и Папайрус… Пиздец… — Чара мысленно хваталась за голову, прикидывая, как это могло вообще произойти. — Что скажет на это Меттатон? Ох, твою мать, Чара, ты переспала почти с женатым мужиком! Где твоя совесть, дура?! Что тебе говорила Маффет на счёт этого, ты же забыла, конечно же… «Увидишь женатого мужчину — не тащи в постель». А я…» Увидя девушку, сидящую на кровати, он поставил на тумбочку поднос с едой, присел на краешек постели, опустив голову, и тихо проговорил: — Я подумал, что ты проголодаешься, поэтому… Вот, держи. «Он меня не осуждает?.. Что с этими братьями-скелетами не так?» — девушка пребывала в шоке, послушно открывая рот, пока Папайрус кормил её с ложечки. Тут, увидев, что скелет чем-то расстроен, она спросила его, чуть дрогнув: — П-папайрус? — Да, Чара? — он поднял на неё свой взгляд, грустный и задумчивый; девушка тут же сглотнула, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Малиновые зрачки Папайруса внимательно рассматривали лицо Чары, встревоженное и испуганное. «Чёрт, расстроенный он ещё более сексуален, — невольно подумала она, помотав головой и тут же спохватившись. — Кстати, что же…? Почему этот милый и хороший парень-робот ему не звонит?» — Что случилось? — Чара, отодвинув его руку с очередной порцией яичницы на вилке, обеспокоенно смотрела на Папса. Скелет лишь отвёл взгляд, и человеку показалось, что он сдерживает свои слёзы. Горячие — именно такие, когда теряешь кого-то. Чара знала это, потому как не раз теряла близких ей людей… Именно из-за одной такой потери она и бросилась в расщелину, попав в Подземелье. Папайрус держит обломки тела, и в его глазницах — пустота. Рядом валяется рука — теперь уже никогда не зашевелится для того, чтобы обнять его. Из глаз льются слёзы, и если у скелета были бы губы, он почувствовал бы весь вкус соли в этих слезах, только надкусив их. — Ничего, — отрезал он, отдав Чаре кофе. Она взяла чашку в руки, решительно продолжила, сжав пальцы Папса в своей ладони: — Папайрус, но я же вижу — что-то случилось, так? — девушка начинала переживать за скелета, уже готового вырвать свои пальцы из руки Чары и ударить её, но тут же вдохнул, успокоив себя. Нет нужды бить того, кто беспокоится о тебе, верно? Золотая бабочка в машинном масле, а выпавший призрак из механического тела, с почти расколотой душой, лежит на земле. Высокий скелет садится на колени рядом с ним, и Меттатон с неким усилием смотрит на него. — Папайрус… прости меня… я не смог. — Метаттон… — Ты… — Меттатон закрыл глаза, выдавливая перед смертью счастливую улыбку, — очень хороший… Папс… И рассыпался в пыль, оставляя после себя лишь серую горстку. — Нет, Меттатон! — скелет закричал, рыдая и чувствуя боль, исходящую от той части души, умирающую вместе с Меттой. — Ничего. — Наглый лжец. Папайрус, обычно честный во всём, теперь вынужден был врать — соулмейтам с их умершей парой полагалась лишь жалость и сочувствие. Вечные страдания ухудшали всё положение, заставляя ощущать себя не самым лучшим образом. А сейчас, он искренне ненавидел это и желал рассыпаться пылью тоже. Ему казалось, что хуже вещи не может быть в этой жизни. Однако, скелет не мог - есть ещё его брат и кое-кто, ради кого он готов всё ещё жить.  — Я вижу, что-то с тобой не так, Папайрус. Не ври мне, ты этого не умеешь, — Чара твёрдо стояла на своём, и похоже, совсем не желала отступать. Видя её карие глаза, наполненные настойчивым желанием понять, что всё же случилось, скелет вздохнул. — Изнасиловала, а теперь допрашиваешь? — Чара вдыхает, складывая руки на груди; облачённая в одну из маек Папса — тёмно-рыжую, слишком длинную для девушки, она выглядела нелепо и в то же время как его пассия. Её эта ситуация смущала и стыдила, так как с одной стороны Чара давно испытывала чувства к Папайрусу, а с другой... это хреново по отношению к МТТ. — Мне нужно понять, почему ты, обычно весёлый и энергичный скелет, превратился в унылый мешок костей, — Чара, проигнорировав его вопрос, твёрдо стояла на своём, не желая отступать. Папс, поняв, что она не отступит, рассказал ей всё. А также добавил, что не знает, как жить дальше и больше не видит смысла жить... Разве что ради родного сына, который остался от любимого робота, и брата. — Потому что Таурен сейчас остался без одного из родителей, а ты без пары, я права? Папайрус отвёл взгляд, кашлянув, и решил прикинуться глупее, чем он есть: — Я не понимаю, о чём ты… — Ваш сын с Меттой, — решительно продолжила она. — Ему всего пять, верно? Тяжелый случай. Парню нелегко будет… без «матери»-то, который воспитывал его вместе с тобой. Папайрус вздохнул и отвернулся, сложив руки на грудине. Скелет правда не ведал, как теперь будет воспитывать своего сына в одиночестве, а грузить старшего брата своими проблемами не хотел - у него там только недавно всё наладилось с Фриск, кажется, и Папс не хотел, чтобы они беспокоились за них с Тау. — Я могу помочь тебе… Всем, чем смогу, — Чара положила на его кисти свои ладони, чувствуя непонятное тепло от рук скелета. Которого, в общем, и не должно быть, но Чаре плевать, ибо ей по нраву. Оно согревает её душу, оставшуюся когда-то без Решительности и ставшую белой. Словно снег: не тот, что в Сноудине, а снег Поверхности — холодный и тающий в тёплых пальцах. И чёрт возьми, Чара уже давно забыла холод этого снега, но она рада, что её душа именно белая. Белоснежная, человеческая душа с малой долей Решимости, с помощью которой нельзя сбросить. Папайрус смотрит на неё с удивлением и шоком: Чара, такая легкомысленная на вид, девушка, не способная на верность, человек без особой черты характера — и предлагает заботится о его ребёнке! Мир, что, сходит с ума, или Чара действительно ответственнее, чем может показаться на первый взгляд? — Ты можешь… Попробовать воспитать его… Со мной? Теперь уже Чара в недоумении и… Панике? Девушка точно не может дать определения своим чувствам: они запутаны, а при виде высокого скелета — так и вообще нельзя разобрать, что происходит с ней. Словно её бросают сначала в жаркое пламя, когда Папайрус касается руки человека, а затем в холод от отчаяния скелета, которое она чувствует, сидя рядом с ним. Чара словно не видит живого мертвеца перед ней — она видит лишь огорчённого монстра, почти что человека.       Жаль, что язык впереди неё, ибо Чара соглашается на такое безумие. Она, как никогда, понимает Папайруса, и сочувствует ему; лишённая с рождения соулмейта, она имеет полностью белую душу, лишённую какой-либо черты. Но всё равно сомневается в своих способностях, боясь стать плохим опекуном. Хотя, кто знает, правда? К тому же, как бы Чара этого не отрицала, она обожала рисковать. А Папс, даже если и немного боится того, что она всё загубит, всё же решает довериться сестре Фриск; ведь не может Чара быть плохим человеком, так ведь?