Ледяное море

      Стремительный поток горячего воздуха обдувает лица уставших людей. Иней на одежде и волосах таял, покрывая впалые щеки багром; синие от мороза губы постепенно приобретали свой естественный цвет. Люди облегченно выдохнули. Весь положенный инвентарь был сдан на склад, когда заключенных организованно сопровождали в бараки.       Обессиленные, голодные и мрачные, они падали на ковры рядом с печкой или на свои нары. Сами бараки являлись просторными пещерами, грубо и скудно обставленными. Ровные ряды многоярусных кроватей, грубые столы и скамьи, а также небольшая печь, топящаяся на угле в центре — вот и все блага на долю каторжников. Одинокая дверь из стали разделяла владения надзирателей и узников. Люди засыпали на кроватях или ели у печки. Дневной паек составлял пару ломтиков хлеба, грибное жаркое, чай из тех же грибов и кусочек сала. Работающим на поверхности полагалась добавка — три-четыре ореха к обычному пайку. Часть продуктов и вещей, заключенным удавалось проносить тайком, или сторговавшись с администрацией.       За обеденным столом сидели несколько человек. В том числе и мужчина, одетый в робу и добротные сапоги. Относительно крепкое телосложение говорило о том, что его владелец не работал на поверхности и не испытывал чувство голода, по сравнению с другими. Русые волосы, прямой нос, взгляд карих глаз, в которых читалась жадность, а также злопамятность — вот и все, что знали остальные о Сайфере.       Мужчина обвел скучающим взглядом стол и железную дверь. С минуту на минуту к нему должны обратиться за платой — Сайфер предпочитал откупаться едой с заключенными, которые работали за него. В общем, ничего удивительного не произошло, когда к русоволосому подсел сгорбленный мужичок. От арестанта несло вонью и гнусным джином.       — Сайфер, — тихо прошептал мужичок, часто заикаясь, будто его кто-то может подслушать.       Мужчина молча кивнул в ответ, положив на стол сверток, а сам продолжил пить чай. Неряха быстро встал из-за стола, схватил сверток, и направился к нарам. Глаза успели осмотреть шею и руки батрака: кожа покрыта коричневыми рубцами и ожогами. Раны тянулись по шее и рукам, будто изодранная ткань.       — Не дурно, но я все чаще вспоминаю об алкоголе столицы, — вздохнул один из каторжников, допивая серое варево из сушеных грибов, именуемое чаем.       Первым делом, каждый заключенный должен был свыкнуться с тяжелой работой и малым пайком, который зачастую могли и не дать. За короткое время человек и его организм привыкали к пресной и скудной пище. Язык грубел, не давая стошнить от таких пайков. Но при этом вкусовые ощущения становились ярче, если были различия между вчерашним и сегодняшним ужином: может, добавили больше соли, если она вообще есть, или наоборот — сделали жаркое из грибов еще жиже. Были и те, кто не хотел подстраиваться к новым условиям. К счастью, такие долго не жили и авторитета не имели — мало кому захочется жить рядом с крысой, которая ради лишнего куска хлеба может убить.       Сайфер встал из-за стола и направился к койке. Скоро начнется его смена в шахте. Кроме работы особых развлечений не было, но она не была обязательной. Многие обессиленно падали на кровати, пытаясь отоспаться. Выпить дешевого джина, набить морду своему соседу, а затем перекинуться в кости для многих увлекательные занятия, но были другие. Редко, но некоторые из них осваивали грамоту, разбирались в механизмах шахт.       Однако, как и подобает человеческой природе, каждый из каторжников хотел почесать языком. Причем, не слушать, а именно говорить. Никому не интересен другой, его жизнь и история, главное — выговориться самому, изливаясь в бесконечном потоке нытья на жизнь, произвола над «честным» человеком. Слушатель превращался в мусорное ведро, в которое старательно и со вкусом закидывали все остатки своей прошлой жизни и личных мыслей.       Один из таких монологов и был услышан Сайфером. Одинокий старичок с седой бородой сидел по-турецки возле печи. Рядом с ним образовался круг зевак. Однако, это не были пустые бредни, а, кажется, рассказ. Даже история. Пускай дед и нес часто бред, и лил воду в свое повествование, но интереса это нисколько не убавляло. А после чарки джина, данной одним из слушателей, дед покрылся румянцем и принялся говорить громче:       — Наша бригада — говорил он — Работала на третьем перекрестке. Работали по здешним залежам руд. Значится, когда смена подошла к концу, козел красный решил нас еще погонять по шахте. Решил на нижние уровни пнуть нас, чтоб мы ему в карман лом добывали. Ух, ящер скупой. Спустились мы ниже, приступили к работе. Долбили породу ржавыми кирками около пары часов, пока мой друган, Ворон, не решил успокоить бригадира и его аппетиты. Будь он неладен, дармоед чертов. Так ведь смотрит, а нет никого. Вот тебе потеха. Козел и вся бригада словно испарилась.       — А что дальше было? — вмешался голос из толпы.       Ты слушай! Ну, мы не дураки. Выпили по чарке пойла, да и пошли себе дальше. Все равно патруль схватит и доставит обратно, если не прикончит еще. Факелы ужасно освещали путь, и мы совсем заблудились, но все сильнее ощущали, как идем вниз. Черт ногу сломит об эти шпалы в темноте. Бродим себе, гуляем, чувствуем еще как наши портки и задницы подгорают от жары, а пот вместе с мочой струится по ногам, прямо в валенки. Видим алый свет, будто пламя в конце туннеля горит. Тяжело дышим от жары. Решили пойти обратно. Нечего там делать. Может, цеха и горн стоят, а я точно был уверен в этом! Ну, подумали, да и решили сходить, поспорив на чарку джина. Так я прав оказался! Когда пришли, наконец, наши задницы варились в собственном дерьме рядом с этой жаровней. Все, думаю, выиграл чарку я. «Пошли обратно» — говорю. Так и не дошли. Услышали, как за спинами раздался рык, скрежет по стене. Оружия то нет у нас: только ржавые лопаты, и дыханием бражным могли дать прикурить этому бесу. Повернулись, скрипя зубами и увидели двухметрового парня. А он худой, как шпала. Оборванец в общем-то, но когти длинные. Плюнули на геройство и помчались прочь оттуда. Черт нас догнал и проткнул глаз моему корешу, и череп пробил, а я саданул твари по копчику киркой, что она в нем застряла, и сбежал.       Толпа загудела в радости и смятении. Мужчина разбирал каждую мелочь в истории деда. Спустя пару часов, когда одинокий рассказчик притаился в углу, сайфер подошел к нему и сел на корточки.       — А что ты еще знаешь про древние плавильни, старик? — прошептал.       Глаза резко распахнулись в ужасе, а губы уже готовились к крику, но Сайфер быстро заткнул рот деда своей флягой. Рассказчик долго и жадно пил самогон, пока не подавился слезами. Его лицо покраснело, на лбу выступил пот.       — Ты! Откуда ты знаешь их название? — задумчиво произнес старческий голос.       — Их знают все. Эта старая легенда, даже басня:       «Поется перед сном о шахтах старых,       Для узников немых, убогих и больных,       Дитя, не раб ты, а слуга,       Бросай кирку во имя жатвы.       Средь бела дня забудь родство,       И в одиночестве познаешь мудрость.       В объятиях дракона из стали и угля», — пропел песенку Сайфер.       — Но ты забыл последнюю строку. Ее знают все: «Но знай, что ты достигнешь дна», — глаза старика сузились.       — Вернее, все хотят ее забыть. Так легче.       — Хорошо. Что ты хочешь? — дед нервно гладил свою бороду.       — Я хочу узнать, что было до моего рождения. Я помню в детстве книгу. Толстый альманах историй, — прошептал мужчина.       — Зачем?       — Среди острогов гиблого края, где нам посчастливилось родиться, нет смысла в богатстве денег и еды. Иногда хочется чего-то больше. Например, памяти.       Старик глубоко задумался. Он закрыл глаза и скрестил пальцы. Его дыхание будто остановилось — настолько оно было тихим. Сайфер сел напротив деда по-турецки и закрыл глаза. Он решил разделить думы старче, чтобы помочь ему. И спустя час раздался шепот.       — Я не могу рассказать тебе всего, но постараюсь создать точную копию жизни этих мест, мечты людей, их страхи и кончину. Приготовься, ведь мы спускаемся ко дну, — прошептал старик, взяв Сайфера за руку.