В восторге прибытия
28 апреля 2017 г., 15:55
Тёмный асфальт под колёсами его chevrolet python бесконечен. Белый штрих разметки превращается в одну сплошную линию, а высвеченная светом фар дорога пуста. Ночь близится к концу, машина мягко урчит, укачивая.
Рука на руле привычно сжимает нагревшуюся от тепла ладони кожу, вторая у лица — уперевшись локтём в проём открытого окна Гарри грызёт ноготь. Дурная привычка, выдающая его напряжение или нервное состояние. Сейчас он немного боится, и неуверенность возвращает детские повадки, а Брайс нет рядом, чтобы ударить его по рукам.
Что если от места из детских воспоминаний ничего не осталось? Гарри всерьёз задумывается об этом только проехав половину пути. Он боится ошибиться, потому что этот детский порыв, с которым он отправился в дорогу, легко развеять по ветру одним серьёзным разговором. Брайс это умеет.
А он не хочет возвращаться в рутину своих бессмысленных ночей с незнакомцами, не несущими за собой даже воспоминаний. Но сил отстаивать свои мечты нет. Он не умеет. Не умеет ставить цели. Не умеет стремиться. Сложно понять собственные желания, когда всё есть, а то, чего ещё не пробовал, легко купить за деньги, которые даже нет нужды считать. У Гарри есть только сейчас, наполненное прямым шоссе в никуда и тлеющим теплом в груди. И есть надежда.
Тьма медленно рассеивается, и вдали на горизонте чуть светлеет небо. Гарри движется к солнцу, движется к свету. Он не знает цели своего пути, но ему отчаянно хочется обрести чувство спокойствия и наполнить свою жизнь теплом, и в этот раз он готов приложить усилия. Он не сдастся.
Тишина создаёт ощущение вакуума, ещё сильнее отрывает от мира, будто Гарри не на пустынном шоссе, а где-то в космосе. Далеко от цивилизации, недоступен для остальных людей. Он разбивает её одним касанием. Снимает блок с телефона и включает первый попавшийся радиострим.
Сожаление и раскаяние.
Обвинение и искупление.
Это жизнь, да.
Глубокий голос льётся из динамика телефона, словно вино из бездонного кубка на пиру богов. Гарри удивлённо прислушивается и чувствует, как волосы на его затылке встают дыбом от этого низкого, всеобъемлющего тембра. Заканчивающейся весенней ночью на пустой дороге в никуда Гарри вдруг слышит эхо своих мыслей.
Все вы заблудшие души, вставшие на долгий путь к искуплению, и все вы грешники убегающие от своего прошлого.
В его голове обладатель этого голоса принимает форму чёрного ворона. Посланника судьбы. Каркающие интонации прослеживаются всё сильнее, по мере того, как неизвестный говорит. Гарри чувствует, как округляются его глаза, пока он впитывает слово за словом. Руки на руле дрожат.
Направляешься прямо в кромешную тьму впереди? Мы все находимся на том же бесконечном пути, без имени и без выхода.
И нить протягивается от этого голоса до сердца Гарри. Узел завязывается. Ощущение принадлежности миру наполняет пустую прежде душу, и желание стать чем-то большим, чем наполненный банкнотами кошелёк, вновь загорается внутри.
Я буду здесь с тобой, чтобы убедиться, что ты доедешь куда надо.
Словно пророчит голос. Гарри вдавливает педаль газа в пол и под шелест шин по асфальту наполняется до краёв восторгом. Он сможет измениться и стать кем-то.
Он сделает это.
ღღღ
Когда асфальт сменяется разбитой просёлочной дорогой, а вдалеке маячит тёмно-серая крыша дома дедушки, Гарри не может удержаться от зевоты. Солнце стоит высоко, пытается выжечь своими беспощадными лучами ему глаза. Ночь, проведённая в дороге, даёт о себе знать ломотой в костях и навязчивой усталостью. Последние мили Гарри изо всех сил борется с сонливостью, выворачивая челюсть, но стоит его машине пересечь владения Стайлсов, проехать выцветший указатель на старом толстом дубе, и в крови вновь просыпается волнение. Восторг возвращается волнами. Каждая следующая больше другой, сильнее. Всё вокруг незнакомое, и вместе с тем родное, будто сама кровь взывает к глубоким воспоминаниям детства. Среди деревьев старые качели или то, что от них осталось. Без человеческого вмешательства деревяшка рассохлась от дождей, верёвка оборвалась. Вся эта конструкция мерно покачивается на нежном апрельском ветру. А низкий забор вокруг дома больше не имеет того ослепительного белого цвета, теперь он облупился и стал сер, словно пасмурный осенний день. Воспоминание о том, как дедушка разрешил маленькому Гарри выкрасить одну деревянную перекладину самостоятельно вызывают улыбку на губах. С бьющей через край жаждой деятельности он представляет, как выкрасит весь забор сам, вернёт ему блеск и утерянную в годах новизну. Гарри глушит мотор, выходит из машины, чтобы рассмотреть внимательно ржавую цепь и висящий на ней огромный замок. Естественно, ключа у него нет. Несколько раз дёрнув, он понимает, что не справится, поэтому решает оставить машину здесь. Вокруг ни души на многие мили. Гарри оглядывается, глубоко вдыхает весенний воздух. Он наполнен свежестью нераспустившихся цветов, сладостью утренней влаги и обещанием тепла. Не прекращая улыбаться ни на секунду, Гарри вытаскивает из машины сумку и захлопывает дверцу. Нет ничего страшного, чтобы оставить её. Это не Столица с повышенным уровнем преступности. Спрятав телефон в карман старых джинсов, Гарри перебрасывает сумку через ограду, во двор: биться и ломаться нечему, она пуста, как и его прошлое. Вернувшись к воротам он вновь дёргает цепь. Она звенит и скрежещет, но не поддаётся, поэтому Гарри хватается за щели между досками, изнеженными, но сильными руками, и карабкается на самый верх забора — слегка неуклюже, но не без своеобразной грации. Изнутри плющ, словно длинные волосы, струится по забору, свисает и змеится с самого верха, стекает в бледно-зелёный травяной шёлк двора, в запущенный сад, не знавший садовника уже много лет. Гарри улыбается, заметив сверху в недрах сада фонтан, и, вновь схватившись за плющ, съезжает вниз. Память приоткрывает свои двери со скрипом несмазанных за десятилетие петель, и сквозь тонкую щель, будто вода, смывая всё на своём пути льются воспоминания. Наступая на потрескавшуюся плитку дорожки, что ведёт от ворот к крыльцу, Гарри вспоминает сбитые в кровь колени. Он зацепился тогда за выступающий край, когда бежал, сломя голову — нашёл кротовую яму в земле за забором и спешил поделиться со взрослыми. Горячие слёзы на щеках и влажные от крови пальцы, которыми он пытался зажать рану, так ясно чувствуются, будто всё происходило лишь вчера. Гарри наклоняется, чтобы коснуться кончиками пальцев того самого торчащего вверх угла. Он всё ещё здесь. Запустение царствует вокруг дома, и глядя на бегущий по стене ручеёк облупившейся штукатурки, Гарри подозревает, что в доме не намного лучше обстоят дела. Но сейчас, когда он поглощён воспоминаниями детства ему плевать, сколько сил понадобиться для того, чтобы привести тут всё в божеский вид. Под скрип лестничных ступеней Гарри думает о мальчике, с которым он дружил в то единственное лето здесь. В голове не сохранилось имени, лишь яркие голубые глаза, так некстати контрастирующие с чёрными волосами, и странный выговор. Ирландец, может быть. И была девушка. Гарри помнит её холодную красоту, помнит искривлённые в ответ на его робкую улыбку губы. Эбигейл. Нисколько не похожая на искреннюю пламенную Брайс, она была воплощение целомудрия и детского снобизма, и так и не приняла Гарри в свой круг. Что ж… Потом у него было много таких. Доморощенных королев, без смущения думает Гарри, пытаясь открыть дверь. Ничего не выходит, и, не мучаясь больше, он просто проходит вдоль стены, в поисках окна, которое удастся открыть. Поддаётся четвёртая по счёту рама, и к моменту, когда Гарри удаётся оказаться внутри, его кеды насквозь мокрые, в зелёных пятнах травы. Он подтягивается на руках, стараясь влезть в приоткрытое окно, но цепляется рюкзаком. Рывок, и Гарри падает на пол, в наказание за своё самоволие и проникновение в дом без ключа получая содранные ладони и порванную сумку. Ну и плевать. Гарри отряхивается, когда поднимается на ноги, и завороженно застывает. Бесконтрольно заросший сад снаружи дома поглотил весь солнечный свет, не пустив лучи дальше, сожрал на половине пути. Полумрак в комнате, которая когда-то служила залом, сгустился и дышит. Гарри чувствует кожей его хриплое от десятилетней пыли дыхание. В стороне у стены стоит дедушкино пианино и мягкий, обитый бархатом пуф под ним. На стене в тонкой серебряной раме грязное зеркало, отражающее камин. Едва дыша от охватившего сердце трепета Гарри подходит ближе, стягивает гигантский кусок парусины, которой укрыты разномастные кресла вокруг очага. Мамин голос с присущей ей скучающе-снисходительной интонацией, когда она критикует эти совершенно разные кресла и стулья, звучит будто за плечом. Настолько реалистично, что Гарри оборачивается. Естественно мама не стоит в проёме двери, брезгливо поджав губы, оглядывая деревенское убранство дедушкиного дома. Она за много миль, ведёт светские беседы с членами королевской семьи за чашкой редкого сорта чая. То, что звучит в его голове — лишь воспоминание, и он быстро забывает о маме, о её неприязни к этому дому, когда замечает лестницу, в которую упирается тёмный коридор за распахнутыми дверями зала. Выкрашенная в тёмный бордовый цвет, по-королевски глубокий, она всё равно производит впечатление ветхой, вот-вот готовой рухнуть конструкции. Откинув пыльную ткань, а вместе с ней опасения и здравый смысл, Гарри будто зачарованный идёт туда. Сердце трепетно стучит в груди, отдаётся в кончики пальцев. Ощущение, что он принц в заколдованном царстве наполняет душу восторгом. И если подумать, то всё это спящее королевство только его. Гарри ласково проводит по деревянным перилам пальцами и улыбается: Брайс нет рядом, чтобы спустить с небес на землю, и он с удовольствием наслаждается своей свободой, позволяет мечтам, детским и наивным, воплотиться в жизнь. Наверху разруха отвоевала ещё больше пространства. Второй этаж выглядит нежилым: обои в коридоре у лестницы отклеились, а из-под закрытой двери ближайшей комнаты дует ветер. Гарри, едва отошедший от опасного подъёма по шаткой старой лестнице, с лёгким страхом открывает её. Скрип сопровождает сильный порыв ветра. Он приносит с собой запах травы и громкий шелест листьев. В кровле дыра. Крыша обвалилась в одном месте и погребла под собой кровать. Тут и там валяются куски шифера и деревянные балки, прогнившие и источенные временем. Вверху виднеется голубое небо, кристально чистое, невероятно высокое. В Столице такого неба нет, и Гарри закрывает глаза на творящийся с домом беспорядок, лишь бы видеть это небо каждый день. Когда-то дом был наполнен светом. В нём царила мягкая атмосфера уюта. Не потому что жила большая семья, со своими историями и маленькими мирами. Дедушка всегда был здесь один, наедине со старым пианино и шумящими во дворе деревьями, с каменным фонтаном в глубине сада и длинной полосой грядок, уходящих со склона вниз. Они с этой фермой были будто одним организмом: жили и работали вместе, дышали в унисон. Дедушка дал дому жизнь, вдохнул личность в стены, зажёг пламенное сердце в камине. С его смертью и дом затих: покрылся пылью и пришёл в запустение. Гарри верит, осторожно прикрывая за собой дверь в разрушенную комнату, что может вернуть сюда биение жизни. Если он постарается, восстановит дом, то может его ищущее сердце наконец перестанет ныть, и пространство, занятое сейчас пустотой и тревогой, заполнит счастье. Гарри надеется на это всей душой, устраиваясь на пыльном диване в зале. Он не рискует остаться в одной из спален второго этажа, чтобы не оказаться погребённым рухнувшей крышей и выбирает это, на его взгляд более безопасное место. Для Гарри наступает новое время — эпоха открытий и усилий. Он полон энтузиазма, и страх, подобен тонкому писку мыши, он есть, но его не слышно. Накрывшись тканью, под которой были спрятаны разномастные кресла дедушки, положив рюкзак под голову, Гарри закрывает глаза, сломленный усталостью. Впечатления роятся в его груди, бурлят, но тело устало, и сон приходит почти сразу. За окном разгорается день, чтобы принести новое начало.
