В унижении приветствия
25 августа 2017 г., 15:47
Гарри отступает назад на покрытую гравием дорожку и поднимает голову. В обманчивом свете уходящего на покой солнца вывеска бликует и мерцает. Металлическая надпись “Бар” на тёмном дереве и больше ни буквы, ни знака.
— Должно быть это оно, — шепчет он себе под нос, борясь с необычной слабостью в коленях. — Точно оно.
Из-за двустворчатой двери слышны приглушённые звуки гитары и повторяющиеся взрывы смеха. Гарри медлит, придумывая причину, по которой он мог бы остаться снаружи, не входить в наполненный весельем зал. Живот умоляюще урчит от голода, и против человеческой потребности в пище не пойдёшь. Бутерброды, принесённые ребятами, закончились слишком быстро.
Внутри ждёт ужин, и возможно окажется кто-то из парней. Но от одной мысли о том, что придётся распахнуть дубовую дверь и стать объектом внимания и интереса множества незнакомых, но теперь важных в его жизни людей, голова идёт кругом.
Он привык к модным клубам и королевским ресторанам, привык к завистливым взглядам, к повышенному вниманию. Всегда умел пользоваться своим положением и деньгами, распоряжался властью легко и непринуждённо, будто родился с золотой карточкой в зубах. Но здесь и сейчас, перед дверью единственного в маленьком городке бара он цепенеет от ужаса, и никак не может сделать этот последний шаг внутрь.
Слишком многое теперь в его изменившейся жизни зависит от одобрения собравшейся тут публики.
— Чего ждёшь? — вдруг звучит сбоку, из темноты. Гарри и не заметил, как быстро солнце скрылось за горой, подпирающей город с запада.
Зейн подходит ближе, тянет руку в приветствии, и Гарри пожимает его сухую, натруженную ладонь.
— Я пытался понять то ли это место, — находится Гарри. Вовсе не хочется расписываться перед незнакомцем в собственной неуверенности.
— Оно тут единственное, — усмехается Зейн, и толкает дверь внутрь. — Проходи.
Первое время никто не обращает на Гарри внимания: он пропускает нового друга вперёд и аккуратно осматривается. Высокий потолок, под которым протянуты массивные деревянные балки, и обшитые панелями стены напоминают скорее амбар, чем место для развлечений и вечеринок. Но собравшаяся публика удивительно подходит этому месту: никаких драгоценностей, похожих на капли искрящейся воды, как на светских раутах, устраиваемых мамой, и нет выставленного на торги кричаще-оголённого тела, как в его любимых ночных клубах. Здесь царит удивительная простота: от грубо сколоченных столов до неброско одетых девчонок.
Но ровный гул голосов нарушается, перетекает в другую тональность. В нём верх берёт удивление и интерес. Следуя за Зейном в соседний зал, Гарри чувствует направленные на него взгляды, слышит задаваемые шёпотом вопросы. Он вдруг становится объектом непомерного любопытства, как диковина, попавшая в их однотипную рутину.
За широкой аркой в соседней комнате нет столиков, зато среди обитых бордовым бархатом стен расставлены бильярдные столы. И именно тут они находят других ребят, с которыми Гарри познакомился вчера. А также новые лица, которые он видит впервые.
— Хей, Гарри! — Найл откладывает деревянный кий и тянет руку вперёд. Гарри пожимает её, стараясь улыбаться естественно, но волнение выступает капельками пота под футболкой. — Ты поздновато. Мы думали и вовсе не придёшь.
— Честно говоря, я спал, — Гарри жмёт руки одну за другой, пытается запомнить произносимые имена, но незнакомые парни и девушки смешиваются в один сплошной клубок ярких глаз и улыбок.
— Столица не отпускает так просто?
Мельтешение вдруг останавливается, когда Луи сжимает его ладонь. Гарри смотрит прямо в его близко посаженные кошачьи глаза, прикрытые дымчатыми стёклами очков, и невпопад отвечает:
— Не думал, что ты носишь очки?
Луи смеётся, жестом указывает ему, куда сесть. У стены, спрятанные от яркого света горящих над столами ламп, пристроились диванчики.
— Режим у тебя поганый, — со знанием дела говорит Лиам. Он присаживается на подлокотник и задумчиво смотрит на Гарри. — Тебе это может вылиться в преждевременную аритмию и, не дай Бог, мигрень.
— Завязывай ты со своими лекциями, — прерывает Найл, и добавляет для Гарри, чтобы разъяснить. — Он местный врач.
— Ты мог бы сказать: очень хороший врач.
— Хватит с тебя и местного, — отмахивается блондин и передаёт Гарри бокал с пивом. — Но режим всё равно нужно выправлять: у нас тут не Столица, и спать ложатся с заходом солнца.
Гарри только кивает в ответ.
— Итак, ты приехал вчера. Чем собираешься заняться тут? — спрашивает его одна из девушек, опираясь на кий.
Её светлые волосы собраны в тугой хвост и перекинуты через плечо. Рубашка в клетку с завёрнутыми до локтей рукавами и джинсовые шорты смотрятся неожиданно стильно, навевая Гарри какую-то смутную мысль, секундное узнавание, которое он не может поймать за хвост в суете возрастающего интереса к себе.
— Восстановлю дом, наверное. Для начала, — неловко отвечает Гарри. — Ещё я хотел бы цветущий сад.
Уверенность, что присутствовала в его костях с рождения, тускнеет и растворяется под пристальными взглядами. В этом тихом месте, где все знакомы с рождения, где нет тайн и секретов, он оказывается пришельцем с другой планеты. Совсем не похожим на них, и от того захватывающе любопытным. И если раньше Гарри не волновало чужое мнение, он срывал улыбки незнакомцев, как цветы, и поутру, завявшие и помятые, выбрасывал прочь, то здесь и сейчас ему хочется создать себе положительную репутацию. Ему хочется оказаться принятым в узкий круг этого городка. Стать своим хоть где-то.
По искривлённым губам этой блондинки он понимает, что конкретно эта попытка провалилась. На её лице скепсис и пренебрежение, и даже мягкое касание, когда Луи дотрагивается до её талии ладонью, не стирает это выражение.
— Мягче, Эбби, — во второй руке у него тарелка с едой, которую он протягивает для Гарри. — Бери, ты наверняка голоден.
— Огромное спасибо, — искренне благодарит он, и, по возможности игнорируя неприятно покалывающий кожу взгляд Эбигейл, берёт еду.
Пицца в тарелке отличается от той, что подают в его любимом итальянском ресторане в центре Столицы: вместо тонкого хрустящего края — пышное тесто, никаких морепродуктов или сушёной ветчины, лишь огромные куски мяса и овощей. Почти не задумываясь о внешнем виде, Гарри впивается зубами в еду, и сразу же понимает, что не прогадал, отринув недоверие и предвзятость. Кормят здесь ничуть не хуже, чем в лучших заведениях большого города. Уж он-то знает в этом толк.
Занятый едой и ароматным пивом он выпадает из разговора, и тот возвращается в привычное, проторенное сотней таких вечеров, русло. Ребята вокруг него о чём-то спорят, над чем-то шутят: ему сложно понять, слышно лишь незнакомые имена и названия. Гарри от всей своей души надеется, что однажды тоже сможет с жаром обсудить свой урожай и просто стать одним из них.
Насытившись он взглядом ищет официанта, и не сразу понимает, почему из его рук ещё не забрали посуду. Городские привычки не желают расцеплять свои когти. Спасает Найл, забирая тарелку и стакан, интересуется:
— Понравилось? Не так, как у вас в Столице?
— Вкуснее!
Таким ответом, искренним и восторженным, Гарри зарабатывает несколько одобрительных взглядов. Но только не от Эбигейл. Она по-прежнему опирается на кий, хотя игра давно забыта и заброшена, больше демонстрируя фигуру, чем в ожидании продолжения партии. И хотя этот Луи, привлёкший его внимание вчера, стоит рядом с ней, придерживая изящной ладонью за талию, желания смотреть в их сторону нет совсем. Волны неприятия, даже скорее неприязни, расходятся от неё широкими кругами. И все они устремлены к Гарри.
Зато он замечает полный тоски взгляд Лиама, но едва ли успевает понять причину — доктор улыбается мягко и ободряюще. Скрывает суть собственного беспокойства, но для Гарри, прожившего всю свою сознательную жизнь среди масок и ширм, которыми окружающая его публика отгораживалась не только друг от друга, но порой и от себя, кристально видно смятение и грусть.
Не собираясь акцентировать внимание на чувствах, которые его, чужака, совершенно не касаются, Гарри отворачивается и натыкается на Найла, так близко к своему лицу, что глаза, кажется, начинают косить внутрь.
— Я считаю, что ты должен знать, чувак, это невероятно круто — ты здесь и ты восстановишь ферму Стайлсов!
— Спасибо, — сражённый таким напором и полным игнорированием личного пространства Гарри чуть отклоняется назад, но своеобразное благословение Найла принимает. После яркого и категоричного неприятия Эбигейл дружелюбие подобно бальзаму на израненное, неуверенное сердце.
— Если хочешь красивый сад, такой, как был раньше, то в магазине “У Пьера” все лучшие сорта семян. И не только цветы, — Зейн вклинивается в разговор в тот момент, когда Гарри и думать забыл о нём. В красном сумраке обитых бархатом стен его глаза кажутся темнее, а взгляд печальнее.
И внезапно в мерном течении вечера, в рутине ещё одного закончившегося дня, Гарри понимает — в каждом из этих ребят есть тайна, возможно постыдный секрет. Откровение перехватывает дыхание и картонные декорации, раньше абстрактные и далёкие, вдруг превращаются в живых людей из плоти и крови. Но Гарри пока слишком чужой, чтобы претендовать на доверие и правду. Жители этого маленького городка устроили идиллическую последовательность пасторальных образов: фруктов и цветов, солнца и сверкающего дождя. Но в корне своём, в естестве, остались людьми — со своими маленькими слабостями и большими грехами.
Столица обучила Гарри проницательности, общество царской семьи, к которой стала принадлежать мама, скрывать собственную природу. И сейчас, вглядываясь в картинку деревенского вечера в местном баре он отчётливо понимает, что люди везде люди. Но здесь, в отличие от Столицы, тайны разрушительнее, а слабости слаще, и ему всё сильнее хочется влиться в рутину их жизней, открыть одного за другим, словно ветхие сундуки старыми ключами.
— Я не думаю, что папе понравится чужак в его магазине, — качает головой Эбигейл. — Ты знаешь, Зи, как он относится к туристам.
От Гарри не укрывается, как парня передёргивает, когда из её красивых уст звучит свойское “Зи”. Сам же он спешит ответить на её выпад, уязвлённый едким замечанием.
— Я вовсе не турист, — как можно увереннее произносит он. — Я сказал мэру, я тут надолго.
— Ой ли? — смеётся девушка. — Ты вообще понимаешь что такое земля? Тебе с ней не совладать, городской мальчик. И деньги, на которые ты так привык полагаться, не помогут.
Гарри вспыхивает от стыда, сражённый её вполне справедливым комментарием, и надеется только, что румянец они примут за жар, вызванный духотой, или и вовсе не заметят в странном освещении зала. И как бы ни были обидны её замечания, сам себе Гарри вынужден признаться — Эбигейл права от начала и до конца, он понятия не имеет о том, чем наполнена жизнь здесь и как она протекает.
— Ты злая, — качает головой Луи, но руки с её поясницы не убирает. — Даже не дала ему шанса.
Приём, которого он ожидал, не состоялся, и Гарри сидит, словно окаменев. Ему кажется, будто ледяной ветер слетел на него с горы и подкрался из окружающей город пустыни, пока его не охватил озноб — в тёплом помещении бара, под обитым бархатом потолком, среди всей этой дружной компании.
Язвительные слова, которыми он привык разбрасываться, даже не задумываясь, остались в Столице. Ему вовсе не хочется ставить местную принцессу на место резким замечанием. Гарри с удивлением обнаруживает, что не узнаёт себя прежнего, и виноват в этом отчасти дом. Проведённые в нём часы, наполненные пыльными воспоминаниями, пробудили внутри другого Гарри, каким он мог бы стать, если бы остался тут, вдали от неспящей по ночам Столицы.
Сонный покой городка и остановившееся время на ферме дедушки Стайлса навевают на Гарри умиротворение, какого он не испытывал никогда в жизни. Обида рассасывается, мельчайшие её частицы разносит кровью по его конечностям, чтобы когда-нибудь этот яд вскрылся и причинил боль. Когда-нибудь, но не сейчас. Гарри отмахивается от предложения ещё выпить, отрицательно качает головой, когда Найл предлагает сыграть, протягивая ему деревянный кий.
— Думаю, мне пора домой, — поднимается он на ноги и обращается к Лиаму, просто потому что тот оказывается ближе всех. — Где я могу купить одежду и инструменты для ремонта?
— Мама Себа, — доктор указывает на юношу, с чёрными волосами собранными в хвост на затылке, — городской плотник. У них свой магазин, дальше по главной улице в сторону горы. Ты не спутаешь.
Себастьян кивает, улыбается, и Гарри понимает, что в отличие от магазина “У Пьера” тут ему будут рады.
— Я приду утром, — обещает Гарри. — Если проснусь.
— Поработать для тебя будильником? — предлагает Найл. — Мне всё равно нечем заняться целыми днями.
— Только если действительно нечем заняться, — улыбается Гарри.
Прощание выходит лёгким, несмотря на язвительные замечание Эбигейл, большая часть ребят первыми тянутся, чтобы пожать ему руку. На неё Гарри старается не смотреть, поддерживая в себе бодрость духа и боевой настрой — завтра ему предстоит заняться незнакомыми, новыми делами. Сделать первые шаги в обновлении дома.
Уже в арке, ведущей в главный зал, Гарри останавливается, оборачивается, сам не знает для чего. Он машет рукой всей компании, половину ребят из которой всё равно не запомнил. Эбби кажется мазком чёрной краски элегантного оттенка среди более простых и ярких сверстников. Так категорично настроеная против него она может стать сильным врагом, и это последнее, чего хочет Гарри. Поэтому он покидает бар, оставив её позади, и уже на улице обещает себе не сталкиваться с ней во что бы то ни стало. Не пересекать границу её интересов и держаться в тени.
В конце концов, что ему этот город? Ферма дедушки даже не в городской черте.
ღღღ
Воздух на улице, после шумного, душного бара, кажется искрится свежестью. И тишиной. Гарри проходит всего несколько шагов в сторону, и совершенно перестаёт различать звуки из здания. Но ночь полнится пением сверчков и далёким воем койотов, всеми теми звуками настоящей живой природы, каких не услышать среди автомобильных сигналов и низких клубных бассов Столицы. На мгновение он жалеет, что не отправился пешком, прогулка могла быть приятной и захватывающей, среди бескрайнего поля под тёмным, наполненным звёздами небом. Но свою малышку Гарри не бросит в одиночестве. Дверца чуть хлопает, кожаное сидение принимает в свои объятия, более ласковые, чем материнские, более страстные, чем у любовницы. Крошка заводится мягко, приборная панель мерцает не хуже звёздного неба, и Гарри готов не согласиться с Эбигейл и её пренебрежением к материальным благам. Владеть такой машиной недешёвое удовольствие, но оно того стоит. Палец сам находит нужную волну, и так выручивший вчера голос Ворона, ставшего за последнии вечера уже родным, наполняет салон, прогоняя чувство одиночества. Рак. Чахотка. Гангрена. Тёмный и сладкий голос, звучащий с изнанки самой души. Из её потаённого угла. Гарри привязывается к голосу всё больше, полагаясь на чёткие, хлёсткие слова, что тот произносит. Стереотипы и социальные слои оставляют мало иллюзий относительно человечества. И как два раза прежде, в этот он вновь попадает темой своих рассуждений точно в точку. Гарри медленно ведёт машину по спящей улице маленького городка и удивляется: возможно ли такое совпадение? Суть всегда одна и та же — восхитительная и страшная, достойная жалости и ужаса, но такая необходимая. Гарри кивает сам себе, соглашаясь. Он чувствует, предвосхищает следующие слова, глубоко принимает их. Хочешь быть счастливым? Я знаю, приятель, ты для этого здесь. И вот мой совет тебе сегодняшним вечером — забудь об этих людях, что награждают тебя ярлыками и метками. Двигайся вперёд, к своей сути. Голос вливает в него уверенность, каждый звук его превращается в каплю, наполняющую Гарри до краёв. Он смеётся, подъезжая к дедушкиному дому. — К чёрту тебя, Эбби.
