The region of the summer stars

      Их желудки полны, а тревоги и волнения остаются в стороне, дожидаться следующего дня. В этот момент просыпается любопытство.       Летняя ночь за окнами несёт на своих плечах сень тайны. Окно мешает приоткрыть разросшийся плющ, и, подёргав безрезультатно раму, Гарри бросает эту идею и возвращается в своё низенькое кресло.       — Может мы зажжём камин? — наивно спрашивает он у остальных.       Ребята вальяжно расселись в дедушкиных креслах, довольные ужином и прошедшим днём. Каждый из них завёрнут в усталость, как в тёплое одеяло. И только Луи будто тонет в ней, но это и не удивительно — ему сегодня досталось больше всех работы. Вспоминая это, Гарри вновь испытывает укол вины по отношению к нему.       — Хочешь совершить массовый суицид?       Луи отвечает ему. Холодно так, что по плечам Гарри ползёт дрожь. Сейчас он даже рад, что оконная рама не поддалась его усилиям и осталась закрытой.       — Луи хочет сказать, что ты сможешь пользоваться камином только после того, как вычистишь его, — мягко разъясняет Лиам, а потом укоризненно смотрит на друга. Хотя в наступившей темноте сложно точно разглядеть выражение лица, но Гарри смотрел бы именно так, будь Луи его другом. — Полегче, брат. Ты встал не с той ноги с утра?       — Не помню, как с утра, но сейчас я не чувствую обеих ног, — отшучивается тот.       Гарри сдвигает колени в сторону, когда Луи копошится и, с глубоким, полным смирения и обречённости выдохом вытягивает свои ноги.       Какой бы таинственной не была ночь, а Луи очевидно потерял свой интерес к приезжему из Столицы. Все вопросы о жизни в большом городе застыли в сковавшем их холодном недоверии.       — Да ладно, Лу! — не выдерживает Найл. — Не превращайся в ворчуна. Ну подумаешь, Гарри не нашёл общий язык с Эбигейл. С ней, знаешь ли, мало кто может поладить.       — Согласен, — поддерживает Себ. — Зейн — твой лучший друг. Он её ненавидит.       Наверное, такая ярая защита от людей, с которыми он едва успел познакомиться, должна быть приятна, но вместо удовлетворения и радости, Гарри чувствует тревогу. Всё потому, что Луи, чуть повернув голову, колет его холодным взглядом. Похожий на ледяной айсберг, Бог знает как оказавшийся в одном из кресел в его гостиной, он замораживает любые попытки Гарри к сближению.       — Зейн, по-крайней мере, не распускает рук, — злится Луи. — Да и язык.       Среди сковавшего комнату напряжения только одна фигура остаётся полностью неподвижна. Лиам вдавливает плечи глубже в обивку кресла, и всячески старается не высовываться. Гарри не верит, что это желание сохранить нейтралитет в их с Луи случайном противостоянии. Он наблюдает явление, похожее на закономерность — когда речь заходит об Эбигейл, Лиам напрягается.       Но судить рано, они виделись от силы пару раз. Поэтому он стряхивает с плеч возникший интерес, стряхивает колкую неприязнь Луи, и поднимается на ноги.       — Вот что удивительно, — как ни в чём не бывало заявляет он. — На часах только восемь, а за окном темень.       — Это тебе не Столица с негаснущими круглые сутки огнями, — соглашается Себастьян. — Тут темнеет стремительно, и по-правде говоря, после захода солнца уже особенно нечем заняться.       — Так что мы пойдём, — как заключение его словам, произносит Луи и тоже поднимается на ноги.       Когда они замирают вот так, друг напротив друга, лицом к лицу, Гарри может заметить небольшую разницу в росте. Но даже будучи слегка ниже, Луи всё равно умудряется смотреть на него свысока, близоруко щурясь в темноте.       Летняя ночь за окном гостиной приближается, несёт кошмары, словно свою гнилую душу, смотрит в ответ глазами чёрными и таинственными, как дно реки. Гарри чувствует наступающее на пятки одиночество и страх где-то под языком. И тем сильнее он не хочет прощаться. Не может отпустить свою компанию прочь, и вновь остаться единственным живым существом на ферме, полной призраков прошлого.       — Луи, — зовёт он, потому что знает, что единственный способ остановить их, это попробовать извиниться снова. — Действительно прости меня за ту вспышку злости. Этого больше не повторится.       И на удивление тот сдаётся. Тяжело и картинно вздыхает, но слова произносит уже более терпимые. Да и плечи, весь день скованные тяжестью напряжения между ними, расслабляются.       — Я понимаю, Эбби не подарок. Она тоже может уколоть, тоже может вызвать гнев, но, Гарри, — темнота мешает увидеть глаза, только трепетание ресниц и смутные черты лица. Так даже лучше. Гарри слишком неловко от этого разговора. — Она ведь девушка, понимаешь?       — Прости, — словно заведённый повторяет он.       — Да ладно, проехали.       Дружеского прикосновения не следует. Луи кивает, отступает к двери, чтобы освободить место поднимающемуся на ноги Лиаму. Гарри не чувствует, что его действительно простили, но уверяет себя, что хотя бы начало положено. Он сам был бы не высокого мнения о Луи, если бы тот так легко сдался под напором, по сути, ничего не значащих слов.       — Но домой всё равно нужно, — тянет руку Лиам.       Гарри не протягивает свою в ответ. Не собирается прощаться. Вместо этого он предлагает вариант, который мог бы отсрочить его неизбежное одиночество в становящимся слишком мрачным с наступлением ночи доме.       — А не пойти ли нам в Бар сегодня?       — Но разве ты не устал? — спрашивает Найл. — Сейчас отличная возможность лечь пораньше и выправить такой необходимый тебе режим.       — Но только восемь, — как можно безразличнее протестует Гарри, чтобы не выдать им свой страх. — Если я засну, то проснусь среди ночи.       — Это логично. А я никогда не против сходить в Бар, — поддерживает Себастьян.       — Как и я, — слышится от Лиама.       — Серьёзно, парни, разве вы не устали? — с обречённостью, которая подразумевает согласие, стонет Найл.       Взгляды присутствующих скрещиваются на уставшей фигуре Луи, ожидая его ответа. Он только тяжело выдыхает, наверное в сотый раз за вечер, и первым направляется наружу. В Бар.

ღღღ

      Тоненькие “вороньи лапки” в уголках глаз и морщинки между бровей — первое, что бросается в глаза при взгляде на бармена. Молодой ещё мужчина, но время уже оставило свой отпечаток на его приветливом лице. Он кивает вошедшим ребятам, жестами спрашивая “как обычно?” и, получив кивок, принимается за работу.       В дымном зале, куда Гарри следует за остальными во главе с Луи, полно народу. Им удаётся найти столик только потому, что они подсаживаются к уже отдыхающему тут Зейну.       — Друг, — здоровается Луи. Тот лишь улыбается поверх стеклянного стакана с тёмным пивом и указывает рукой рядом.       Стулья за столом заканчиваются слишком быстро, когда со стуком и скрежетом ребята отодвигают их и рассаживаются. Гарри мебели не достаётся, и с лёгким смятением он придвигает свободный стул от соседнего столика.       Глаза Зейна кричат об усталости — тёмная окантовка век и красноватые из-за лопнувших сосудов белки.       Глядя на него, Гарри вспоминает их первую встречу. Он тогда обмолвился, что работает много и без остановки. Только к чему так стараться? Никогда не работавшему Гарри трудно понять для чего люди изнуряют себя нелюбимым делом с утра до вечера.       — Тоже сегодня устал, — делится с ним Луи. Его тяжёлая голова ложится Зейну на плечо, а пальцем он указывает на Гарри. — Работал вот у него.       — Надо же, Луи, — дивится тот. — Твоя ленивая задница хоть чем-то себя заняла.       Оглядываясь по сторонам, стараясь не выделяться ничем и сойти за своего, Гарри пропускает момент, когда к нему обращаются.       — И что же ты пообещал ему, что могло заставить Луи работать?       — Отстань, — отмахивается тот, пока удивлённо моргающий Гарри вообще успевает понять суть вопроса. — Робин попросила.       — Тогда всё ясно, — улыбается Зейн. — Как мама, Себ? Давно её не видел.       — Просто отлично. Погружена полностью в воссоздания фермы Стайлсов. Она же её любила.       Их разговор завязывается вокруг Робин и её работы, а потом медленно и незаметно перетекает на другие темы. Гарри почти нечего сказать, и он плавает между их фразами, впитывая мало понятную информацию: городские сплетни о незнакомых ему людях и недавнии события маленького городка.       Бармен приносит их заказ, наливая и Гарри то, что пьют обычно парни. Он не против. Пытаясь доказать этим людям, что он не просто городской мальчик, не сноб, избалованный Столицей и деньгами, он упрощает. Пытается и выбором сойти за своего.       — Эй, да ты расслабься, — бьёт его по плечу Лиам.       — Это трудно, когда они все шепчутся и постоянно смотрят.       — Конечно они смотрят, — пожимает плечами Луи. — Ты же словно инопланетянин для них. Столица совсем рядом, но для этих людей, погружённых в свою рутину каждый день, она словно другая планета. И ты пришелец с неё.       Прямолинейно и грубо. По этой речи Гарри понимает, что несмотря на слова о прощении, Луи продолжает злиться. Ну и пусть. Пиво на столе запотевает — в зале душно и накурено, от этого на стеклянных стенках бокала появляются крупные капли. Сытый, он всё равно прикладывает губы и пробует. Как и всё в этом месте, пиво оказывается свежим и чистым на вкус.       — У кого-то звонит телефон? — оглядывает присутствующих Себастьян.       Гарри может только позавидовать его слуху — в ропоте и гуле толпы Себ услышал едва заметную вибрацию. Которую Гарри даже не почувствовал.       — Вот чёрт, — ругается он, вытягивая телефон из кармана джинсов. — И правда.       На дисплее высвечивается только одна буква вместо целого имени. Так, как когда-то Гарри записал её номер.       — Здравствуй, Би, — осторожно говорит он в телефон, поднесённый к уху.       — Ох, это та горячая штучка? — восклицает рядом Найл, и конечно же, она слышит.       — Итак, Гарри Стайлс, — жёстко чеканит Брайс. — Судя по звуку, ты веселишься. Наверное, тебя так радует тот факт, что ты был дома, и даже не увиделся со мной. Что ж…       — Би, всё не так! — спешит оправдаться Гарри под насмешливыми взглядами парней. — Я был не один.       Гарри мямлит, он сам это слышит в своём потухшем голосе, даже не нужно смотреть на веселящегося Себа или заинтересованного Луи. Но, к счастью, разум ещё не совсем покинул его голову — поняв, как звучит его последнее предложение, Гарри тут же пытается оправдаться. Потому что она может подумать Бог знает что, и у неё есть на это право. Он был бы последним лицемером, если бы водил домой пассий после того, как ей заявил, что устал от этого образа жизни.       — В смысле, что мы были с друзьями, и они торопились вернуться домой. Я не мог тебя дождаться, детка.       — Друзьями.       Ледяным тоном Брайс режет его, словно куском зазубренного льда. Гарри прикрывает глаза, стараясь унять судорожное дыхание, уже полностью наплевав на мнение, что может сложиться у его новых приятелей. Главное сейчас убедить её, что в этот раз всё не так. Он не подросток, и эти ребята не пытаются использовать его неопытность.       В конце концов, это не Столица. Но об этом Брайс не знает.       — Я бы хотела взглянуть на твоих друзей, — голос становится мягким и просительным, источая мёд, вместо яда, которым она травила Гарри мгновения назад. Но это обман. — Познакомишь?       — Обязательно! — честно говорит Гарри. Врать ей бессмысленно — Брайс услышит ложь в голосе. — Но не сейчас.       И прежде чем она сможет раздавить его словами и заставить ползти обратно домой, он продолжает.       — Что думаешь, если я приеду через несколько дней и останусь на ночь?       Обещание нравится ей — девушка усмиряет свой пыл. Гарри знает, она действительно скучает. Четыре года они были неразлучны, и внезапно он оставил её одну среди шумной недружелюбной Столицы.       Голос звучит из динамика так, будто она совсем рядом. Словно можно коснуться её нежной кожи, если только протянуть руку. Гарри чуть улыбается, так отчётливо представляя себе её мимику — как пухлые губы подруги кривятся, когда он произносит слова. Он скучает, хотя прошло совсем немного времени с их расставания.       Брайс ещё что-то говорит, но Гарри отвлекается на шум рядом. Он пытается слушать подругу, но мужчина за одним из соседних столиков повышает голос настолько, что не обратить внимание просто невозможно. Хрупкая девушка рядом касается его плеча, мягко уговаривая.       Он точно перебрал. Резкое движение, с которым он сбрасывает её руку, будто не контролируется им. Его ведёт в сторону.       — Би, малышка, я перезвоню, — своим самым серьёзным тоном произносит Гарри. Она соглашается без раздумий, потому что знает его хорошо. Потому что в голосе слышит напряжение и затаённое недовольство.       Разговоры вокруг утихают. Взгляды присутствующих направлены в одну точку, в место, где разворачивается эта некрасивая сцена. Но вмешаться никто не спешит. А мужчина тем временем неловко поднимается на ноги, нависая над хрупкой фигурой дочери.       Гарри почти уверен в том, что она его дочь. Цвет собранных в косу русых волос полностью повторяет его пряди, те редкие, что пока не тронуты сединой. Тусклый свет ламп отражается от его начищенных до блеска наград, от золотистых регалий на тёмно-зелёном пиджаке военной формы. И тем противнее то, что он делает — хватает её за запястье и толкает.       Следующая секунда — пауза перед действием. Секунда нерешительности, когда Гарри смотрит на друзей в поисках поддержки. Но они, как и все остальные в этом баре, предпочитают не замечать вопиющей грубости. Взгляд цепляется за порывистое движение Зейна — тот отталкивает пивной стакан от себя. Луи же сжимает стекло своего бокала пальцами и не поднимает глаз от столешницы. Эта картинка остаётся где-то внутри сознания, словно проявленная памятью фотоплёнка, но Гарри уже сосредоточен совсем на другом.       Он поднимается на ноги.       Взгляды публики тут же меняют цель — они упираются в него и кусают, словно дикие псы, стараясь растерзать. Гарри не привык к таким взглядам, ему не нравится чувствовать себя слабым и открытым перед ними. Хочется сесть обратно на своё место и стать невидимкой, но расстроенный видом этой девушки, с румяными от стыда и унижения щеками, с полными слёз глазами, он понимает, что тогда она останется без защиты.       Цепкие пальцы Найла на его локте останавливают, не позволяют шагнуть к ней навстречу. Не пускают помочь. Гарри оборачивается, вопросительно уставившись на друга. Отвечает Себастьян:       — Не нужно. Это не твоё дело.       Брови сдвигаются к переносице, образуя вертикальные морщинки, когда Гарри сердито хмурится, но садится обратно. Он вырывает собственную руку из хватки Найла, и произносит тихо, стараясь уберечь свои слова от ушей незнакомцев за соседними столиками.       — Значит так у вас всё происходит?       — Генерал Масси её отец, — в ответ шепчет Луи. За возмущённым гулом людей вокруг, Гарри едва слышит его голос. — Он уважаемый человек, и это семейное дело.       С каким-то пристыжённым сожалением остальные кивают, соглашаясь. Разочарование подобно грязной воде — ею не напиться и не отмыться. Лишь только сильнее размазывается грязь по коже. Гарри ощущает, как неприятной коркой стягивает лицо и трёт его пальцами. Всхлип незнакомой девушки, слишком громкий, слишком болезненный, колет между рёбер в самое сердце. Чувство справедливости и сострадания горят в огне, сдерживаемые его страхом и благоразумием.       Последнего, как раз не хватает. Генерал произносит ещё несколько оскорбительных слов в адрес дочери, и глядя в широко распахнутые девичьи глаза, Гарри вновь поднимается на ноги. Он едва успевает подумать о своих действиях — вперёд ведут инстинкты.       — Эй, полегче, — привлекает внимание к себе Гарри, только чтобы она смогла вдохнуть, расправить слегка плечи. Сжавшаяся в комок, девушка коротко трясёт головой, без слов предупреждая Гарри не вмешиваться. Но слишком поздно.       — Щенок! Ты хоть знаешь, кто я! — кричит мужчина.       Шаг назад, только чтобы не попасть под горячую руку. Гарри упирается спиной в деревянную столешницу, слышит осуждающий ропот горожан. Сожаления придут потом, когда перед ним закроются все двери города, сейчас же он ободряюще улыбается девушке, надеясь увидеть лучик облегчения на её испуганном лице.       — По всей видимости, когда-то вы были бравым парнем, — смело дерзит он. — Но те дни давно прошли.       Генерал замирает на мгновение. Его мутный взгляд вдруг становится диким, совсем звериным. Голос искажается, звучит сдавленно и с каким-то булькающим присвистом, так, что вылетающие изо рта мерзкие слова не разобрать. Он заносит руку для удара, но Гарри только уворачивается, даже не пытаясь бить в ответ.       Равновесие, как и трезвость рассудка, давно покинули наполненное алкоголем тело. Генерал заваливается на бок, проскальзывает между Гарри и мебелью бара. С громким стуком его лоб соприкасается с деревянными досками пола.       Подняться он уже не в состоянии, но этого не требуется — гудящая, подобно рою пчёл в длинной металлической трубе, толпа взрывается. Скрежет отодвигаемых стульев, порицание и возмущение, гул множества голосов — цель их гнева Гарри. И гнев этот гораздо больнее обычного удара, который Гарри получил бы, не будь генерал настолько пьян.       — Тебе помочь доставить его домой, Пенни? — несмотря на творящийся вокруг хаос спрашивает Гарри.       Девушка кивает. Унизительный румянец сменяется бледностью, растерянный взгляд выдаёт её нерешительность. Тем не менее, она помогает Гарри поднять своего непутёвого отца, тот бормочет едва слышно только его пьяному сознанию понятно что. Тонкие пальцы дрожат на плотной ткани его парадной формы.       Совсем рядом Гарри улавливает голос Найла, но обернуться боится. Он и хочет, чтобы новые друзья приняли его сторону, и в то же время боится доставить им ещё больше хлопот. Тем не менее, Найл спорит, и не с кем нибудь, а с Гасом — владельцем Бара.       — Моя машина во дворе, — мёртвым голосом лепечет она.       Гарри перехватывает полу бесчувственное тело поудобнее, закинув чужую руку себе на плечо, и тащит к выходу. Пенни подстраивается под другой рукой у отца, но юная хрупкость не позволяет ей стать ощутимым помощником. А в дверях, когда генерал внезапно делает рывок, со звоном разбившихся иллюзий одна из его наград отцепляется и летит вниз по ступеням.       С ловкостью, какой Гарри сам от себя не ожидал, он перехватывает отца Пенни поудобнее. Частые вечеринки с Брайс приучили его таскать бесчувственные тела, правда обычно это хрупкая Би, но Гарри не жалуется. Особенно когда видит, как невесомо Пенни спускается вниз, как бережливо поднимает медаль.       Дверь Бара закрывается за спиной, отрезая возмущённую действиями Гарри толпу. Ночь, словно густая жидкость, затекает в уши, оглушает своей тишиной. В стекло фонаря над входом бьются мотыльки.       Одна рука Пенни сжата в кулак, когда она оборачивается. В нём в сохранности папина награда, во взгляде, предназначающемся Гарри — стыд и признательность.       — Вон та, жёлтая, — указывает девушка на машину.       Даже темнота не способна сгладить вмятины и царапины на старом, проржавевшем ведре, которое она выдаёт за машину. Гарри не закатывает глаза, почему-то испытывая сильное чувство сострадания. Оно щемит в груди и заставляет его сердце сбиваться с ритма, особенно когда она приоткрывает дверь, и в спавшем с плеча вороте видно желтовато-лиловый синяк.       Гарри ничего не спрашивает, потому что пока не понимает, как может помочь. Но увиденное настолько шокирует его, что встреча нос к носу с Эбби оказывается за бортом восприятия. Пенни здоровается с девушкой, но та проходит мимо, словно они не достойны даже взгляда.       Только у самой двери в Бар, Эбигейл оборачивается. Свет от фонаря падает на неё, эффектно выделяя и без того красивое лицо. Выражение, застывшее на нём, когда-нибудь в другое время заставило бы Гарри покрыться мурашками стыда.       Но не сейчас. Он укладывает генерала на заднее сиденье, посылает Пенни ещё одну ободряющую улыбку, и обходит машину вокруг, чтобы сесть на место рядом с водителем. Гарри видит пренебрежение Эбигейл, но абсолютно не волнуется по этому поводу.       Несмотря ни на что, он не пошёл против совести, и это единственное, что важно.