The region of the summer stars

      Чердак.       Гарри просыпается с утра с этим словом на языке, — старый пыльный чердак, где полно пауков и ветхого хлама — просыпается, будто от толчка, разбуженный некой внутренней мыслью.       Это место словно зовёт. И нет сил сопротивляться, поэтому Гарри поднимается по скрипучим ступенькам к давно запертой двери на ржавых и тугих петлях и ощущает, как прошлое смешивается с настоящим: его горячий напор и смертельная усталость брошенного когда-то дома.       Холодная пицца с утра не только наполняет желудок, но также придаёт лёгкой бодрости. Гарри словно жжёт изнутри жаждой приключений. Поэтому он вооружается одним из инструментов Робин и с лёгкой внутренней дрожью преодолевает ступеньку за ступенькой.       Минуты сливаются в один протяжный отрезок времени, словно застывают. Ферма тонет в тишине, несмотря на разыгравшееся утро. На лестнице царит полумрак.       — Давай попробуем, — сам себе шепчет Гарри, практически на ощупь проталкивая тонкий край шила в отверстие для ключа.       Собственный голос — дурная компания. От того, как тихо и потеряно звучит он среди истлевших обоев, становится ещё более одиноко. Гарри думает о Брайс, всей душой желая её компании. Она бы встряхнула не только друга, но и весь дом, заставив дышать полной грудью.       Но Робин только начала перестраивать дом, и Би вряд ли оценит условия, в которых приходится жить Гарри сейчас. Позвать её пока он не может.       Вовсе не удивительно, что дверь не поддаётся, — Гарри не мастер-вор, но злит невероятно. Он сжимает зубы и толкает плечом, словно это может помочь отпереть замок. Дерево издевательски скрипит, но не уступает.       Вспыльчивость — худшая черта характера Гарри. Внутри клокочет ярость, и он сам себя ненавидит в такие моменты, но успокоить разметавшуюся злость не может. Ручкой шила Гарри колотит в прогнившие доски, сотрясая весь дом грохотом, и не чувствует угрызений совести, что мешает спать этому месту.       — Хватит, пора просыпаться! — будто бы дом может услышать, бормочет Гарри. — Я уже здесь.       По выработанной жизнью привычке он хватается за проржавевшую ручку. Вопреки логике дверь открывается, словно тянется за его рукой.       Внутри темно и пахнет старостью. Гарри напряжённо смеётся, вглядываясь во мрак чердака, и сжимает шило в руке.       — И почему я только подумал, что дверь заперта? — спрашивает он у затхлого воздуха внутри комнаты. Ответа, естественно, нет.       Первый шаг самый страшный. Дверь скрипит сильнее, когда Гарри открывает её на полную, в попытке впустить утренний свет внутрь. Это бесполезно — нагромождение коробок у самого входа становится непреодолимым препятствием для скудного солнца в доме. Заглянув за них, Гарри видит круглое окошко в единственной прямой стене, но и оно настолько пыльное, что не пропускает лучи.       — Ну ладно, — решается он, почти бесстрашно входит на чердак. В одной руке телефон со ставшим незаменимым фонариком, в другой — шило Робин.       Прошлое спит, ничуть не потревоженное поднятым Гарри шумом, прячась, будто тени, за старыми, покрытыми паутиной и многолетней пылью коробками. Но он здесь, чтобы разворошить тайники древности и вытянуть на свет все старые секреты Стайлсов.       Первая коробка, которую Гарри предстоит разгрести, валит его с ног. Она прячется в тени, а залюбовавшийся старыми сокровищами, поломанными и разбросанными вокруг, Гарри врезается в её тяжесть. С глухим стуком он приземляется на колени в толстый слой пыли, шило вылетает из рук и откатывается.       — Ауч, — непонятно кому жалуется Гарри, потирая ушибленное колено.       Оглянувшись вокруг, лучом фонарика он вылавливает обидчицу из тьмы. Недовольно уставившись на коричневый от времени картон, кипя огорчением, Гарри может утешить себя только одним — выпотрошить её, лишив ценного содержания. Что он и делает: пододвигает коробку ближе и вскрывает. В разные стороны летит скопленная в сгибах картона за множество лет пыль. В свете фонарика она красиво серебрится.       Внутри старая ветошь. Вернее, так считает Гарри, бросив лишь один взгляд. Куча ветхих тряпок тёмных цветов, сложенных тем не менее аккуратно, не в силах насытить голод любопытства. Он уже готов отодвинуть коробку ближе к лестнице, чтобы вечером безжалостно сжечь, когда свет фонарика выделяет среди бесформенного тряпья бордовые рожки приклеенные к детскому обручу.       Такая находка останавливает от скорой расправы. Гарри вновь подвигает коробку ближе и удостаивает содержимое более пристального взгляда. Внутри оказываются хэллоуинские костюмы. Не обрывки материи, созданные оголить как можно больше, какие носят на праздник в Столице современные женщины: такие шлюхи, затянутые в кожу и принаряженные в латекс, играющие в соблазнение голой кожей и не знающие, что такое быть настоящей женщиной.       Костюмы, которые Гарри достаёт один за другим, сделаны руками, кропотливо и с любовью. Это легко заметить по мелким деталям. А так же все они на разный возраст, но определённо для девочки.       Тяжёлым выдохом, от которого внутри становится пусто и тоскливо, догадка покидает губы:       — Мама.       И тут же Гарри упаковывает всё обратно. В спешке трясутся руки, свет фонарика прыгает по стенам, цепко выхватывая из темноты то одну старую коробку, то другую. В душе смятение — последнее, что нужно Гарри сейчас на этом трудном отрезке жизни, это тоска по матери.       Гарри толкает коробку подальше от себя, но не к двери. Он не может сжечь часть её детства. Возможно однажды, когда период становления пройдёт, когда Гарри найдёт себя и сможет назвать это место домом, когда жизнь станет проще и стабильнее, может тогда он рискнёт и откроет эту коробку вновь.       Не сейчас. Ещё слишком рано бередить эту рану.       Но старый чердак будто мстит за вторжение: после пары коробок с откровенным хламом, Гарри попадаются ёлочные украшения. Шарики мерцают и переливаются в узком луче фонарика. Бережно, чтобы не разбить ни одной рождественской драгоценности, Гарри поднимает его над полом и несёт в дальний угол. Поставив сверху на мамины детские костюмы, он словно придавливает её прошлое, загоняет его в ловушку картона.       Но оно наносит удар откуда Гарри его ждал меньше всего. Справа, прикрытые серыми от пыли и времени простынями, высятся странные конструкции из пластика и металла. Сорвав ветхий покров, резко, словно пластырь, Гарри охает и отступает назад.       Медицинское оборудование.       Прикосновения смерти на хромированном корпусе оставили осязаемый отпечаток. Глядя на железные крепления, на тёмные экраны, Гарри ощущает пустоту потери. Он не знал собственного дедушку, и эти неказистые приспособления молча кричат о страшной правде — никогда не узнает.       В наполненной поверхностной суетой жизни, среди круговерти праздников и вечеринок, Гарри растёт без осознания смерти, и теперь так жестоко сталкивается с ней один на один в темноте чердака. Оказывается, это больно. Сердце рвётся, словно голодный пёс с цепи.       — Чёрт, как же так? — шепчет Гарри, опускаясь на пол. В пыль и грязь. В скопление паутины. — Как же так?       В смятении от собственных чувств, так внезапно нахлынувших, он теряет весь утренний запал. Руки подрагивают от слабости, грудь вздымается, словно после быстрого бега. Боль утраты оказывается неожиданной и топит в себе.       Гарри с ужасом взирает на все эти штуки снизу вверх и не понимает, как выбраться из ощущения горя. Трясущимися пальцами он трёт онемевшее лицо и с ужасом понимает — щёки влажные от слёз.       Подобно призраку, Луи возникает в проёме распахнутой двери и тонет в ореоле дневного света. Заметив его фигуру, Гарри прячет лицо в ладонях и давит собственный всхлип.       — Чем ты занимаешься в полной темноте? — звучит его радостный голос. — Гарри. Эй, Гарри?       — Я сейчас спущусь, ладно? Подожди меня внизу.       Гарри изо всех сил пытается звучать отстранённым, но голос дрожит, выдавая с головой. Ему немного стыдно перед Луи за собственную слабость, но даже злость на себя не способна выгнать тоску из костей.       Когда нежные пальцы касаются его кожи, деликатно тянут руки в стороны, чтобы открыть заплаканное лицо, Гарри вздрагивает. Луи сидит на корточках напротив него и мягко улыбается. От этой улыбки становится ещё больше не по себе — Луи такой солнечный, как день на улице, а он мокрый и пыльный, смурной, как этот чердак. Гарри отворачивается к круглому окошку, в которое всё ещё бьются солнечные лучи, в бессильной попытке проникнуть сквозь слой грязи.       — Мне плевать, если ты будешь смеяться, — шмыгает носом Гарри, нагоняя в голос побольше недовольства. — У меня есть причины быть размазнёй сейчас.       Луи молчит долго, тянет из Гарри жилы своим молчанием. Когда он решается взглянуть на гостя, то видит лишь карамельные волосы, обрамляющие аккуратное ухо. Луи смотрит на медицинские экраны и подставки для капельниц. Его руки всё ещё покоятся на ладонях Гарри.       — Я не понимаю того, что ты чувствуешь. Я никогда не терял, — он оборачивается, но Гарри всё равно не может разглядеть выражение лица — его сгребают в сильное, полное поддержки объятие.       Красная футболка, в которую Гарри утыкается носом, пахнет чем-то сладким и искусственным, как глазурь для пончика, сделанная вовсе не из шоколада. И всё равно он не в силах оторваться: вдыхает полной грудью, стараясь унять истерику. Но она подкатывает, словно волна на пляже, неумолимо.       — Самая смелая вещь на свете — быть мужчиной и не бояться проявить собственные чувства.       — Ты прочёл это в одной из своих книг? — захлёбывается Гарри. И к удивлению, вовсе не чувствует смущения. Проявленная Луи поддержка оказывается такой искренней, что любая лицемерная шелуха разлетается.       — Я люблю читать, — с шутливой гордостью кивает Луи. — Но это, наверное, больше личное наблюдение.       Приглушённые грязным стеклом шелестят листья на улице. Грудь Луи под его мокрой щекой движется медленно и размеренно, пальцы правой руки выводят бездумные круги на плече Гарри.       Время движется медленно, неслышно тикает в пространстве. Гарри успокаивается. Ему уютно и почти не хочется покидать подаренные объятия — со времён, когда его так обнимала Брайс, прошло довольно много времени. Но что-то привлекает внимание, и против воли Гарри приподнимает голову, заглядывает Луи через плечо в попытках понять, что в замершем интерьере распада и старости могло заинтересовать.       Какое-то время ничего не происходит, и замершие в напряжении плечи расслабляются. Луи ощущает напряжение, сковавшее тело Гарри. Он окликает, тихо, почти нежно. Гарри чувствует его дыхание, на холодных, мокрых от слёз щеках.       — Что?       — Я не знаю, — неуверенно отвечает он.       И тут происходит неожиданное — простыня, прикрывающая часть медицинских принадлежностей, колышется. Едва-едва, но Гарри видит. Он вскрикивает, больше удивлённо, чем в испуге.       — Это не призраки, — смеётся Луи, тоже уловив движение краем глаза. Он вытягивает руку, чтобы проверить, не залетел ли в пыльную комнату по дороге от скрипучей двери до грязного окна порыв ветра. — Всего лишь сквозняки.       — Этот дом сведёт меня с ума.       Гарри, наконец, отлипает от него. На красной ткани футболки отчётливо выделяется пятно более тёмного цвета. Он проводит пальцем и с сожалением опускает уголки губ вниз.       — Просто забудь. Эбби постоянно портит мою одежду макияжем, а тут просто слёзы. Всё высохнет, — улыбаясь отмахивается Луи. — Тебя отпустило?       Его ладонь на щеке такая тёплая. Гарри только после этого прикосновения понимает насколько замёрз сидя на полу продуваемого чердака.       — Да. Прости за это, — он поднимается, протягивает Луи руку. — Сам не ожидал, что станет так грустно. Я ведь его почти не знал.       — Мне кажется, несмотря ни на что, он сильно любил тебя.       — Ты не помогаешь, — укоризненно смотрит Гарри исподлобья. В груди сердце ухает в пустоту от слов Луи.       — Прости, прости.       Приятель машет руками, и какое-то время они просто оглядывают пространство вокруг в стелящейся по грязному полу тишине, закручивающейся вокруг их лодыжек.       — Так я могу помочь? — Луи обводит рукой пространство вокруг. — Со всем этим.       Гарри сияет от счастья, словно новогодняя гирлянда.

ღღღ

      День проходит легко и гладко. Луи шутит, вовсе не неловко, чтобы замять сцену слабости Гарри, а искренне и от всей души. У него оказывается отменное чувство юмора, и работать в паре весело. А ещё становится светлее, потому что Луи хватает смекалки открыть нараспашку запылённое окно. На чердак, наконец, проникает солнце.       Множество коробок проходят сквозь бледные ладони Гарри, сквозь загорелые руки Луи. В основном там всякий хлам, недостойный их внимания. Лишь в одной, самой нижней и дальней, они находят полупустую бутылку мятного ликёра со стёршейся этикеткой. Она завёрнута в тёмную тряпку, словно обладатель этого алкоголя пытался его спрятать.       — Что это? — спрашивает Луи, разворачивая тряпку. Это оказывается мужская кофта, приблизительно их размера.       — Понятия не имею. Чья-то заначка?       Пальцы соприкасаются, когда Луи передаёт ему бутылку. Они оба грязные, словно вещи вокруг распространяют своё пыльное проклятие, поглощая ребят всё сильнее.       — Какая старая вещь, — взвешивает Гарри в руках бутылку.       — Разбираешься в этом?       Кивок Луи заинтересованный, но Гарри, как бы ни был расслаблен, всё равно не намерен сознаваться ему в своей полной разврата жизни в Столице. Луи оказывается ценным другом, к которому тянет всё сильнее с каждой проведённой секундой. Он действительно боится разочарования во взгляде с хитрым прищуром.       — Нет, просто мне кажется.       — Ну понятно, — Луи теряет интерес тут же. Шарит ловкими руками по карманам найденной кофты. — О, вот находка поинтереснее!       В тонких пальцах полароидная фотография. У Гарри спирает дух от предчувствия, когда он тянет руку, чтобы посмотреть. Луи только улыбается, и делает два шага назад.       — Нет, Гарольд. Попроси вежливо.       Смеётся. Ветер из открытого окна играет с его волосами и широкой, красной футболкой.       — Я тебе не пёс, не смей меня дрессировать, — возмущается Гарри, силой отнимая фотографию. — И это даже не моё имя.       Негодование превращается в выдох. Он смешивается с ветром и вылетает в окно, а Гарри остаётся на чердаке, сжимать до побеления пальцев фото. Смех Луи обрывается, и через секунду на плече возникает тяжесть его острого подбородка, когда он заглядывает в фото.       — Ого! — вырывается из его рта.       — Знаешь кого-нибудь? — хрипло интересуется Гарри.       На плотной бумаге вне досягаемости времени застыли фигуры. Молодые парни и девушки, смеющиеся искренне, как может лишь ранняя юность, не отягощённая знанием жизни. Среди них Гарри знает лишь одно лицо.       — Вот это, — палец Луи тонкий, весь вымазан в пыль и паутину, — Кэролайн, мама Эбигейл. Это Марни, тётя Зейна.       Так легко оказывается окунуться в прошлое, когда оно не принадлежит тебе. Когда ничего в твоей жизни не изменилось бы, будь оно другим. Нет уже горького чувства потери, какую он испытал утром, увидев медицинские приборы, осознав, что дедушка мог стать ему семьёй, но безвременно скончался. И всё-таки немного волнительно разглядывать молодых родителей его же ровесников, не зная о их жизни практически ничего. Словно это вовсе чужая история, никак его не касающаяся. И только один стежок, но яркой, алой нитью, связывает Гарри и это фото.       — Это моя мама. В середине.       — Оу.       Тяжесть прикосновения Луи исчезает. Он обходит Гарри, чтобы оказаться впереди, а не за плечом. Мягко забирает фотографию из рук.       — А кто этот парень, обнимающий её?       Словно внезапный укол. Гарри вздрагивает и внимательнее вглядывается в мамину фигуру: рука стоящего рядом парня на её талии, бёдра соприкасаются.       Беспокойство такое сильное от взгляда на застывший момент прошлого, что Гарри отступает, предпочитая смотреть на старые доски пола, чем вглядываться в мамино счастливое лицо.       — Я заберу её, если ты не против? — отрешённо спрашивает Луи, не замечая тревожности Гарри, всё так же вглядываясь в фото. — Хочу опознать всех.       — Конечно. Не торопись с этим.       Внутри разгорается злость, словно защитная реакция от стучащего в виски беспокойства. Какой-то неоформившийся страх рождается в груди Гарри при виде фото, но тот со всей силы отталкивает складывающиеся мысли прочь. К чёрту прошлое, считает Гарри.       — Двинемся дальше? — спрашивает Луи, ловко пряча фото в задний карман длинных джинсовых шорт.       — Ага, — слегка дезориентированно отвечает Гарри. Под его руками вновь шуршат и рвутся наполненные хламом коробки. Время снова возвращается к монотонному плавному течению.       Словно и не было этого привета из прошлого: фото спрятано в складки одежды, бутылка с ликёром отставлена на лестницу, чтобы не спутать с мусором на выброс. Только одно изменилось — Луи не шутит. Не произносит больше ни слова, а между бровями пролегла глубокая морщинка. Его по-настоящему мучает загадка этой фотографии.       Понимание этих чувств приходит к Гарри спустя час, когда он вдруг натыкается на сундучок из странного холодного чёрного дерева. Он вертит находку в руках, стараясь разглядеть скважину для ключа, и ничего не обнаруживает. Тем не менее, сундук заперт. Крышка пристыла намертво, и на все попытки приоткрыть тайник, ни разу не шелохнулась.       — Слушай, — отрывает его Луи от решения подкинутого чердаком ребуса. — Твоя мама была замужем?       — Она замужем за герцогом, я говорил.       — Нет, это я помню. А раньше?       — Почему ты спрашиваешь?       Гарри, наконец, поднимает голову и сам понимает, почему. Среди коробок у стены высится манекен, с которого Луи так бесцеремонно содрал серую парусину. Одет он в свадебное платье.       — Мне кажется оно недошито.       Роскошное и странное, не принадлежащее этому месту и этому времени, платье возвышается над ними. С толикой пренебрежения шелестит его ткань на весеннем сквозняке. Подобно той фотографии, оно — фиксация застывшего времени, невосприимчивая к энтропии и бессмысленности повседневной жизни. Гарри больно на него смотреть.       — Если оно не дошито, — хрипло произносит он и отворачивается прочь от белеющей в пыли ткани, — значит не была.       — Разве тебе ни чуточки не интересно? — удивляется Луи. Его взгляд горит удивлением, желанием разузнать подробнее все мелкие подробности, что поглотило время.       — Ни капли.       Как объяснить злость в крови, булькающую, словно огненная лава? Гарри не верит, что Луи может понять его. Он сам не может понять себя. И тем не менее, сжигающее чувство предательства, ощущение собственной беспомощности и глупости, толкают прочь. Дальше от свадебного платья, которое, возможно значило для его юной мамы всё. А может и вовсе ничего.       Гарри не хочет знать. Он подхватывает бутылку ликёра, коробку рождественских украшений и покидает чердак, подгоняемый сквозняком. Луи не следует за ним, всё так же околдованный фрагментами прошлого, которыми щедро поделился дом. А может он достаточно деликатен, чтобы позволить выбитому из колеи Гарри отдышаться и прийти в норму.       Пока в чайнике греется вода Гарри перебирает воспоминания о маме, пытается отыскать в них хотя бы намёк на сегодняшние находки. Но нет, Энн никогда не упоминала о том, что была влюблена, о предстоящем замужестве. Всё, что связывало её и разговоры о доме дедушки — это ненависть.       Луи спускается, когда Гарри допивает какао. Он отодвигает пустую кружку, заслышав шаги в гостиной и поднимает взгляд в тот момент, когда приятель появляется в дверях кухни. Его улыбка сияющая, разгоняет сумрак вокруг Гарри, его тревожное настроение.       Изящным движением Луи демонстрирует находку — потёртый, толстый альбом с фотографиями.