В мучении ужина
9 февраля 2018 г., 17:02
Шелест колёс магазинной тележки сливается воедино с завыванием ветра за огромными окнами супермаркета и гудением некоторых неисправных ламп дневного света. Несмотря на разбушевавшуюся на улице непогоду, Гарри искрится радостью — Пенни рядом с ним улыбается. Указывает изредка на товары на полках, что-то рассказывает. С каждым шагом меж забитых продуктами стеллажей её плечи отпускает напряжение. К моменту, когда в тележке продуктов хватило бы на богатый ужин для целой компании, она перестаёт сутулиться.
— Что, по-твоему, я мог бы подарить Эвелин?
Не праздное любопытство движет Гарри, когда он задаёт вопрос. И не желание заставить подругу чувствовать себя полезной. Он действительно в ужасе от предстоящего ужина и совершенно растерян: в голове, не хуже чем за окном, завывает ветер.
— Она печёт потрясающие печенья, — Пенни говорит о том, что он и так уже успел понять. — И очень любит цветы. Весь двор перед их домом усажен растениями, а также она заботится о тех, что цветут вокруг клуба.
В мельтешении ярких этикеток и броских марок Гарри полностью отдаёт инициативу в руки Пенни, а самому остаётся только слушать её тихий, но отнюдь не печальный голос.
— Ты мог бы купить ей какую-нибудь литературу о цветах. Знаешь, один из этих глянцевых журналов, в котором картинки занимают места гораздо больше, чем сами статьи, — продолжает она рассуждать вслух.
Гарри нравится эта идея, тем более у самого нет ни одного встречного предложения, поэтому он кивает, и тут же следует за своими мыслями дальше:
— Что насчёт его дедушки?
— Вот тут уже сложнее, — Пенни покусывает щёку изнутри, отчего её лицо мило кривится. Гарри кажется, что гулять с ней по магазину — сплошное удовольствие. — У него сильно испортился характер с тех пор, как случилось несчастье.
— Когда он больше не смог ходить? — уточняет Гарри.
— Да, именно. Знаешь, Джордж всегда был очень сильным: содержал автомастерскую практически в одиночку, когда оба его сына уехали из города. Для него оказалось неприемлемым в одночасье стать обузой. Мне кажется его колючки, весь этот гнев и нежелание идти на контакт — это просто защитная скорлупа. Внутри, как и любой человек, он чувствует потребность в тепле и заботе, но смятение слишком велико. Поэтому он заперся в своём панцире и никого не подпускает.
Шаги Пенни становятся быстрее, и Гарри вынужден поторапливаться, толкая тележку вслед за ней.
— Ты предлагаешь купить ему выпивку?
Гарри в ужасе таращится на девушку. В пальцах квадратная бутылка виски, и Пенни придирчиво разглядывает этикетку, что-то для себя решая. Зная о её непростых отношениях с алкоголем, о том, что спиртное исковеркало и без того непростую жизнь, Гарри всё никак не может взять в толк, почему она предлагает такой странный подарок. Видя его замешательство, Пенни снисходит до объяснений:
— Не смотри на меня так, Гарри, — смех шелестит по пустому магазину, словно листья по осеннему асфальту. — Я не сошла с ума. Алкоголь — не враг. Враги — слабая воля и малодушие.
В свете ламп дневного света она выглядит старше, но бледнее. Речи настолько мудрые, настолько взрослые, что Гарри не может поверить — они с Пенни ровесники, но какая же пропасть отделяет одного от другой.
— Когда Джордж был моложе, а Гас только купил старый деревянный амбар и превратил его собственными силами в Бар, они были друзьями. Часто зависали в алом зале за бильярдом, смакуя виски. А потом приходила Эвелин, и Джордж вёл её танцевать, — Пенни замечтавшись, улыбается. — Я была совсем маленькой, едва помню их такими.
— Звучит здорово, — Гарри забирает у неё бутылку и кладёт в тележку. Они оба озираются в поисках указателя, что направил бы их к кассам. — Наверное, туда.
Приходится пройти длинный путь до первой работающей кассы. В магазине абсолютно никого нет, и девушка надувает розовую жвачку, уныло хлопая круглые пузыри. Гарри нравятся нарисованные на веках чёрные стрелки и голубой камушек пирсинга в носу, который удивительным образом оттеняет глаза.
— Добрый день, — подбирается на своём месте Перри, если судить по пластиковому бейджу.
Гарри растягивает губы в дежурной улыбке, вытаскивает по одной все покупки, что они с Пенни успели накидать в тележку. Под писк кассового аппарата Перри раскладывает их по бумажным пакетам. Рутинная процедура никогда бы не вызвала у Гарри удивления, если бы не одно но…
У Зейна в руках толстый рулон серой клейкой ленты, а на голове такая же форменная бело-голубая кепка “КвикСильвер”. Он замирает в недоумении, но лишь на секунду. В следующую уже жмёт опешившему Гарри руку.
— Это последнее место, где я рассчитывал тебя встретить, — честно признаётся Гарри. Зейн не конфузится, хотя, судя по словам Пенни, покупки в этом месте не приветствуются. Что уж говорить о пяти сменах в неделю.
— Честный человек должен как-то зарабатывать на жизнь, — туманно отвечает Зейн. — А почему вы здесь? Есть магазины и поближе.
— С Чайной не срослось.
Гарри отрешённо пожимает плечами, надеясь, что Зейн не будет уверять его, что он вновь совершил ошибку. Очередную. Но с этими странными людьми из глубинки, помешанными на собственном понятии правильности, практически невозможно вести себя правильно. Не для Гарри.
Но Зейн смеётся, видимо представляя всю сцену. Смеётся искренне и неудержимо.
— Я знал, что так и будет. Ох, Гарри Стайлс! — он утирает бело-голубым рукавом выступившие от безудержного веселья слёзы, и обращается к Пенни. — А ты за компанию? Чтобы он не уехал закупаться ещё дальше? В Столицу, например.
— Честно говоря, — оправдания Пенни такие тихие, что Зейну поневоле приходится успокоить свою радость, просто чтобы услышать её. — Гарри защищал меня.
— И правильно сделал.
С почти отеческой улыбкой он трепет её за порозовевшую от смущения щёку, но демонстративный кашель прерывает это дружеское действие. Улыбка Перри холодная, когда она заученным, профессиональным голосом оповещает Гарри о конечной стоимости его покупок, а глаза, кажется, пытаются заморозить Зейна насмерть своим льдом.
— Пезз, — тянет Зейн. Во взгляде укор. — Это Пенни Масси, я рассказывал тебе о ней. А это Гарри Стайлс. Не нужно включать ревнивую Эдвардс.
На мгновение блондинка за кассой прикрывает глаза, словно решает что-то для себя, а когда распахивает их, в голубом цвете её зрачка можно утонуть. Это не лёд, это летнее небо.
— Мне жаль, что я так резко отреагировала, ладно? — чуть снисходительно говорит она, но уже без прежнего холода. — Но и ты пойми меня: довольно трудно быть твоей девушкой и не знать никого из твоих друзей, кроме Луи, в лицо.
Она красивая. Теперь Гарри смотрит на неё совсем по-другому, более пристально. Рядом с тёмным, полным тайны Зейном она выглядит словно фотография весеннего дня: красочная и яркая.
— Зейн, а почему ты прячешь такую красотку от своих друзей? Не доверяешь им?
Полуулыбка и прикрытые от удовольствия глаза — единственное, чем Перри показывает, что комплимент услышан и принят.
— Дело в другом, — какое-то сомнение на его правильном, смуглом лице заставляет улыбку Гарри угаснуть. — Марни будет в ужасе, если я приглашу Пезз в гости. Да и в любом из городских заведений на неё будут пялиться, может не так сильно, как на тебя, но всё же.
Лучше всех Гарри понимает, каково это — оказаться под их пристальным вниманием. И он бы не пожелал такого давления никому, а в особенности такой девчонке. Она нравится ему всё больше: уверенной улыбкой, смелыми взглядами, открытыми жестами.
— Этот город просто рассадник исковерканной морали. Предпочту держаться подальше, как можно дольше.
— У тебя не выйдет, когда мы поженимся, — мрачно усмехается Зейн.
— Ничего себе, — выдыхает Пенни. Такая тихая всё это время, что можно было бы и не заметить в общей живости разговора. Но Гарри чувствует её интуитивно. Каким-то краем сознания понимает, что постоянно должен помнить о ней.
— Оу, ковбой, полегче, — смеётся Перри и приподнимает левую руку. — Кольца на женском пальчике пока нет.
— Я работаю над этим, — Зейн вновь берётся за клейкую ленту. — Может увидимся вечером, если я освобожусь раньше?
— Я всегда на ферме, — показывает Гарри большой палец вверх, радуясь предложению. И пока Зейн не успел уйти выполнять скучные рутинные обязанности, спешит добавить. — Перри, может заедешь в гости как-нибудь? Я обещаю, что на моей земле никто не будет смотреть на тебя косо. В конце концов, я сам изгой в том городе, мне ли говорить.
С наступившей после этих слов паузой слышно удивлённый вздох Зейна, но и только. Девушка молчит, задумчиво разглядывая Гарри своими светлыми глазами, и он уже ожидает, что она либо пропустит предложение мимо ушей, либо ответит “надо будет как-нибудь встретиться", что само по себе является отказом. В любом случае, он готов настаивать, особенно после брошенного украдкой на Зейна взгляда — тот буквально светится изнутри. И свет этот — надежда.
К приятному удивлению всех участников разговора, Перри наконец застенчиво улыбается:
— Мне бы этого очень хотелось.
После этих мягко произнесённых слов не остаётся сомнений. Зейн коротко обнимает Гарри, обещает, что захватит Перри после работы, и они обязательно навестят ферму Стайлса, и уносится прочь, подбрасывая рулон скотча одной рукой. От созерцания счастливой и пружинистой походки Зейна, Гарри отвлекает смех его подружки.
— Но ты всё равно должен заплатить мне, красавчик.
Не задумываясь, на автомате, Гарри прижимает к себе протестующую Пенни, и словно фокусник извлекает свою платиновую карточку из кармана джинсов.
И только получив забитые доверху продуктами пакеты вспоминает — ужин у Найла сегодня вечером!
ღღღ
Ночь — самое время принарядиться. Надеть что-то элегантное, что есть в запасе. Чёрное, белое. И к этому может быть чуточку золота или яркий платок. Гарри фыркает собственным мыслям и меняет футболку на новую. Сверху натягивает кофту. Столичные привычки не желают умирать, хотя, если посчитать все дни, что он провёл на ферме, то выходит не так уж много. А кажется, будто пульсирующие огнями клубы и пахнущая фруктовым алкоголем Брайс были в прошлой жизни. Такой далёкой, что воспоминание о ней стёрлось из памяти. Остались только бессвязные яркие картинки, не несущие общего смысла. Гарри не узнаёт себя, чему несказанно рад. Телефон вибрирует на кухонном столе: в вечерней тишине засыпающего дома звук отчётливо слышно даже из гостиной. Гарри никак не может придумать способ, чтобы наполнить это здание звуками. Музыка кажется инородной, чужой. Для него она осталась в Столице, а новой идеи в голове, забитой каждодневной кутерьмой, не рождается. Найл подгоняет его, хотя время ещё есть. Но Гарри и сам не желает опаздывать, поэтому засовывает телефон в один карман, бумажник — в другой, и прыгает за руль своей машины. Заведя мотор, Гарри устраивается удобнее, и в последнюю секунду поддаётся порыву — снимает телефон с блока и включает полюбившийся радиострим. Жизнь дарит вольным путешественникам великое множество подобных вечеров. У вас есть всё, вы прекрасно выглядите, у вас есть стиль. Гарри приподнимает бровь, стараясь проследить за направлением сегодняшней мысли. Голос Ворона тёмный, объёмный, словно сама ночь. Деревья колышутся и отбрасывают всё более длинные тени, Гарри проезжает мимо огромного дуба, на котором ветер раскачивает старые качели. И всё же наступает момент, и вы оказываетесь на сбивающей с толку узкой петляющей дороге с мертвенно-бледными зелёными пастбищами по обе стороны, а над горизонтом — чувственный закат. Над его горизонтом всё ещё затянутое рваными тучами небо. Солнечные лучи прорываются кое-где, но всему солнцу не удаётся попрощаться правильно. Горячий шар закатывается за горизонт скрытый от глаз собирающимся вновь дождём. «Больше никогда!» — говорите вы себе. Но будущее непреодолимо манит в даль. Это страсть к путешествиям. — А вот и нет, — улыбается Гарри. Ему хочется показать язык собственному телефону, и это так легко сделать в темноте салона. Веселье пузырится в крови. В этот раз тема Ворона отвлечённая, не сдирающая засохшие болячки, что потом ещё долго кровоточат, не останавливаясь. Всю дорогу Гарри слушает без напряжения: разглядывает раскинувшийся сонный городок и кивает той или иной точной фразе, кинутой незнакомцем на радио. — Минута в минуту! — кричит Найл с крыльца. На нём по прежнему подаренный бомбер, а в руках — баскетбольный мяч. — Столичная пунктуальность. — На самом деле нет, — улыбается Гарри, покидая салон. Он обходит машину, чтобы достать припасённые подарки и краем глаза замечает колыхнувшуюся занавеску — кто-то пристально наблюдает за ним. Изучает с расстояния. — В Столице вообще не принято приходить вовремя. — Тогда это прекрасный пример нашего города, и ты учишься, — шутит приятель, забирая у Гарри завёрнутую в толстый пергамент бутылку. — Без сомнения. Похлопав по плечу свободной рукой Найл тащит его в гостиную. Там дурманяще пахнет едой: Гарри может отличить запах запечёного картофеля, а также какого-то сладкого десерта. На полу лежит потёртый ковёр и повсюду вокруг в рамках из светлого дерева фотографии. Десятки. Сотни фотографий. У Гарри глаза разбегаются и он выискивает на них своего друга, но тот не обращает внимания на проснувшийся интерес — тянет дальше. — Ты главное не парься, если дед нахамит тебе. Или вовсе не станет разговаривать. Это нормально для него. Это не значит, что ты ему не нравишься. Пока Найл тараторит предупреждения, лёгкое возбуждение от предстоящего ужина развеивается, и в кровь вновь возвращается страх и холод. Гарри зябко ёжится, хотя в доме Найла тепло и светло. По-семейному дружелюбно. — Добрый вечер, молодой человек. Из кухни появляется маленькая старушка, которую Гарри уже видел однажды. Эвелин. Найл тут же подскакивает к ней, забирая тяжёлое блюдо. В глаза бросается совершенно одинаковый цвет глаз, а также похожая улыбка у обоих. — Гарри Стайлс, мэм, — неловко приветствует Гарри. В архиве его знакомств в основном штучки для соблазнения или холодные отстранённые улыбки, чтобы не подпустить ближе. Он понятия не имеет, как именно должен разговаривать с бабушкой друга. Старушка смеётся. — Знаю, знаю, милый. Ты так похож на дедушку. Ох, как похож. Морщинистой рукой она берёт его под локоть и медленно ведёт в двери, за которыми скрылся Найл, попутно задавая вопросы. Гарри приходится сильно склониться, чтобы быть с ней одного роста. — И как продвигается реставрация фермы? Будешь её продавать? — Нет, мэм, я собираюсь остаться. Робин помогает мне заделать дыры, скоро примусь за внутреннюю обстановку. — Ах, да, ах, да, — улыбается бабушка Найла. — Внук говорил мне, что ты приехал жить, но нам не верилось. Знаешь, мы, старики, склонны видеть в юности легкомыслие и порывистость. В столовой Найл уже хозяйничает, расставляя приборы. В углу стола в своём кресле сидит Джордж. Брови сведены к переносице, руки скрещены на груди. Завидев Гарри он демонстративно отворачивается. — Я вас уверяю, — мягко убеждает Гарри, — у меня очень серьёзные намерения. Я буду жить в доме дедушки, мэм. Ни о какой продаже речи не идёт. — Оставь ты эти свои «мэм», — отмахивается она и почти силой, удивительной для маленького, старенького тела, сажает на стул. — Я — Эвелин. — Эвелин, — покладисто произносит Гарри. — Кстати, это вам. Он протягивает ей журнал, завёрнутый в подарочную бумагу старательной Пенни. Найл жестом указывает на бутылку, и Гарри кивает. Тогда друг ставит её на стол рядом с дедушкой. — Я не знал, что может вам понравится, поэтому, каюсь, выбирала Пенни. — Девчонка генерала Масси? — спрашивает вдруг Джордж. Его голос каркающий, грубый, словно старик не часто им пользуется. Гарри поворачивается, больше из вежливости, чем интереса. Дедушка Найла пугает его, и только то, что тот сидит отвернувшись, позволяет Гарри выдавить из себя утвердительный ответ. — И что, у тебя с ней серьёзно? Гарри неловко мнётся, кидает умоляющий взгляд на Найла, но тот, видимо, сам в шоке. Он хмурится. — Мы с Пенни друзья. Звучит до безобразия наивно. Собеседник Гарри не оборачивается и не произносит больше ни слова, лишь продолжает смотреть в окно. Руки всё так же скрещены на груди. Минуты тянутся медленно, наполненные напряжением. Джордж больше ничего не говорит, так и не поворачивается к гостю. Эвелин журит его за негостеприимство, но он словно камень. Гарри неуютно. — Не слушай ворчуна. Вот, попробуй мясной пирог, — тонкий голос бабушки Найла полон заботы. Гарри растерянно принимает еду, а у самого в голове звенит пустота, похлеще чем вилка друга о тарелку. — Спасибо, — благодарит он. И как-то нужно попробовать угощение, но от накалённой атмосферы вокруг кусок не лезет в горло. Но не Найлу. Тот жуёт, несмотря на ёрзающего на стуле Гарри, и может всё не так уж страшно. Стайлс берёт в руки вилку, убеждая себя, что напряжения за столом не существует: оно лишь в его голове, создано собственным разумом. — Мать не собирается возвращаться? Со звоном Гарри роняет вилку в тарелку. Этот вопрос ещё более трудный, чем прошлый. А ещё серые глаза Джорджа, обведённые частой сеткой морщин, смотрят прямо на него через стол. Буквально впиваются в кожу — Гарри чувствует покалывание на щеках. — Нет, она не приедет, — сглатывает Гарри. Предпринимает ещё одну попытку взять вилку в руки. — Она не любит это место. Джордж хмыкает. Гарри вскидывает голову и успевает заметить понимающе поджатые губы, но и только. Старик вновь закрывается: лицо принимает отрешённое выражение, серые глаза пустеют. Он вновь отворачивается к окну, словно Гарри ничего не значащая безделушка, не интересная и не живая. Ужин, наконец, начинается, когда гость пробует пирог. Джордж не ест, откидывается в своей коляске и закуривает. Молча, словно это выработанная множеством повторений привычка, Найл поднимается со своего места, чтобы обойти стол и открыть окно. Дым, извиваясь, образовывает в воздухе непонятные символы и узоры, затем его вытягивает в темноту и холод. Гарри перестаёт жевать, замирает, разглядывая этот танец. Джордж в свою очередь разглядывает его. Непонятно, что именно ему удаётся рассмотреть на отрешённом лице Стайлса, но в какой-то момент он резко тушит недокуренную сигарету в подставленной Найлом пепельнице, и без благодарности или извинений покидает ужин. Подхватывает бутылку, шелестящую плотным пергаментом в его старой, покрытой пигментными пятнами руке и катится к арке, ведущей в коридор. Там он притормаживает, неразборчиво кидает через плечо: — Хорошая у тебя машина, мальчик. Щелчком Найл закрывает окно, и в столовой становится легче дышать. Может быть потому что тяжёлый взгляд Джорджа больше не сверлит душу или от отсутствия горького табачного дыма. Гарри с трудом подавляет вздох облегчения. — Это абсолютный рекорд, — Эвелин улыбается. — Продержался почти десять минут. Недоумённо хмурясь Гарри переводит взгляд со старушки на её внука. Оба неуместно радостные, в то время, как сам Гарри чувствует, что потерпел фиаско. Но Найл смеётся, разбавляя тугую тоску в душе и неловкость. — Чтобы ты знал, до тебя самый длинный разговор у него был с Луи. Четыре минуты и один вопрос. Зейн не продержался и тридцати секунд, не был удостоен даже взгляда. Найл усаживается за стол, подвигает тарелку поближе, жестом показывая Гарри возвращаться к еде и ни о чём не переживать. — Почти десять минут, — восторженно бормочет он ещё какое-то время, пока все они наслаждаются ужином. И не останавливаясь улыбается до самого конца вечера.
