The region of the summer stars

      От скорости огни магистрали сливаются в одну сплошную полосу оранжевого света. Линия тянется мимо окон, словно бесконечная стрелка, указывающая путь.       Эту дорогу Гарри не смог бы забыть, даже если бы постарался очень сильно: в столичной квартире осталась Брайс, словно якорь. Желание вырваться из-под сумрачного неба Столицы никогда не перевесит его чувства к подруге.       Но однажды она уедет с ним, в этом Гарри не испытывает сомнений. Её яркая, алая улыбка должна принадлежать другому месту. Оставшаяся покинутой ферма станет домом для обоих, но сегодня — Пенни нуждается в их помощи.       Гарри малодушно прячется в своих мыслях, потому что отчаянно не может найти тему для разговора. В тишине машины дыхание слишком громкое, натягивающее струны нервов сильнее. Даже звук, издаваемый им при сглатывании скопившейся слюны, звучит виновато и неловко.       — Спасибо за то, что ты делаешь для меня, Гарри.       Пенни начинает разговор первой. Сама бросает слова благодарности, эти камни, что вдребезги разносят тонкое стекло равновесия и покоя. От звучания её голоса в пустоте пасмурного полудня в груди Гарри застывает сердце и тут же ухает вниз. В самую бездну.             — Я делаю лишь то, без чего не могу обойтись. Я должен защитить тебя, иначе совесть не позволит мне спокойно спать.       Гарри пытается подобрать слова, чтобы исключить даже крохи чувства вины. Он знает, что из одного маленького семечка может вырасти большой и ядовитый цветок угрызений совести.       — Тебе страшно? — меняет он тему. Ему не нужна благодарность, ему нужно счастье в её золотистых глазах.       Переезд в большой город подобен падению в горную реку. Гарри помнит ледяное ощущение ужаса в груди, колючие мурашки паники на коже, отсутствие воздуха в лёгких, когда бесконечный бульвар расстилается под ногами далеко вперёд, а идти некуда. Вокруг мельтешение незнакомых лиц, слепящие холодные огни витрин, колкий загазованный воздух. И чувство потерянности. Растворяющее кости и кожу одиночество в толпе.       Пенни, кажется, боится совсем другого.       — Страшно было под водой, — хрипло шепчет она, а взгляд так и застыл на окне, невидяще уставившись на пейзаж за ним.       Боль, причинённую отцом, вряд ли удастся излечить. Гарри поджимает губы, пряча горькое сожаление в опущенных уголках, и кладёт ладонь на обнажённое колено девушки. Вторая крепко держит руль, даря ощущение контроля над собственной жизнью, которого он почти лишился, увидев Пенни тонущей.       Как она может доверять кому-либо после всего, что сделал отец? Человек, который должен был всегда, несмотря ни на что, защищать её от жестокого мира. Видимо, в ней гораздо больше сил, чем кажется при взгляде на стройную субтильную фигуру — Пенни невесомо касается сбитых костяшек на его кисти, благодарно гладит кончиками пальцев вокруг повреждённой кожи.       Внезапное жжение проникает в ладонь при соприкосновении с её телом. Его футболка едва доходит девушке до середины бёдер, волосы всё ещё немного влажные. Пенни тонет в кожаной куртке Гарри, выглядит хрупкой и болезненно-бледной на сиденье, где Брайс смотрелась по-королевски.       Но не жалость ощущает Гарри подушечками пальцев. Желание. Его дыхание углубляется, рука сжимает руль крепче, а вторая, будто чужая, онемела. И лишь уколы жара от соприкосновения с её прохладной, нежной кожей.       Только невозможность остановиться на скоростной магистрали удерживает от того, чтобы сбросить скорость и припарковаться на обочине. Гарри продолжает смотреть вперёд, продолжает вжимать педаль в пол, только бы не совершить ошибку, которая усложнит и без того запутанную ситуацию.       Желание поцеловать её обрушивается, будто тысячи ледяных капель в конце марта. Гарри захлёбывается внезапно проснувшимися чувствами, рука на её ноге дрожит.       Тонкие пальцы мягко ложатся между его сбитыми в кровь, всё ещё щипящими — Пенни переплетает их, сжимает его ладонь сверху.       — Я бы хотела, чтобы всё было по-другому, Гарри, — шёпот губ у плеча, и широкие волны мурашек раходятся по телу от горячих слов, полных сожаления. — Чтобы у нас было время узнать друг друга. Были вечера откровений, в которые я могла бы тебе поведать всё-всё, узнать каждую мелочь о тебе в ответ.       Сердце колотится в рёбра, когда Гарри улавливает некую обречённость в словах. Она будто сводит всё к общей точке, призванной отрезать будущее от прошлого, оставить позади шансы, что им не выпали, возможности, которыми они не воспользовались. И как бы сильно не хотелось её остановить, резко ударить по тормозам, заставив машину взвизгнуть резиной по асфальту, и прижаться к холодным губам. Заставить их умолкнуть. Гарри лишь сжимает холодные пальцы своими.       — Но ты нашёл место для себя. И я не думаю, что должна соперничать с фермой Стайлсов за твоё внимание, — продолжает Пенни. — Я приму твою помощь, постараюсь приспособиться и встать на ноги. И буду бесконечно сожалеть о том, что могло быть между нами.       — Ты можешь вернуться, когда почувствуешь, что готова.       Мягкая и спокойная, словно раннее утро летом, Пенни оказывается такой желанной. Только в салоне собственной машины, практически на въезде в Столицу, Гарри осознаёт как важна она стала для его сердца. Как больно от маячащей на горизонте разлуки, и как много горечи в предстоящем расстоянии.       — Обещай, что не будешь меня ждать, — серьёзный тон так не вяжется с её разбитым образом, но глаза смотрят настороженно, испытывающе. — Гарри, ты не должен.       — Я не буду, — соглашается Стайлс.       Он и сам понимает, что как бы заманчиво не выглядела перспектива попытаться связать свою жизнь с кроткой, заботливой Пенни, он не может ждать, упуская другие возможности.       — Обещаю, жить полной жизнью. А ты обещай вернуться.       — Когда-нибудь.       Напряжение рассеивается медленно. Пальцы Пенни покидают кисть его руки, вслед за этим Гарри медленно убирает свою ладонь с её колена. Будто приоткрывшаяся ненадолго дверка закрывается, захлопывается от сквозняка, а Гарри, увидевший краем глаза своё “долго и счастливо”, остаётся снаружи.       Слюна горчит от переизбытка в ней печали и разочарования.       — Ты успел попрощаться хоть с кем-нибудь?       Разговор с Пенни о потерянной на время новой дружбе кажется жестокой затеей — ведь она сегодня потеряла всё, — и Гарри не собирается отвечать. Он только пожимает плечами, отмахиваясь от её беспокойства:       — Это не имеет значения: я объясню всё, когда вернусь.       — Ребята будут волноваться, — грустно добавляет она. Вина наполняет голос, как дождевая вода пруд. От неё он становится неразборчиво-мутным.       — Пенни, хватит! — отрезает Гарри и, наконец, смотрит на неё. Прямо в грустные, полные сумеречного неба глаза. — Я всё равно собирался навестить Брайс, так что ты вовсе не поломала тщательно выстроенные планы. Просто чуть их ускорила.       За окном пролетают высотки из камня и металла, широкие проспекты и толпы безликих людей, а Гарри едва может заставить себя смотреть на дорогу. Всё его внимание поглощает Пенни — та, кого он так рыцарски спас сегодня. Где-то в костях рождается чувство гордости такой силы, какой он никогда не испытывал.       С первыми каплями дождя утро перетекает в день, улица сменяется улицей, приближая всё ближе к его квартирке в одном из творческих переулков Столицы. Несмотря на усталость, Гарри улыбается, ведь сегодня ночь в жизни его нового друга заканчивается. Впереди у Пенни только бесконечное утро, и Гарри сделает всё, чтобы оно было солнечным.       — Твоя жизнь наладится, обещаю.

ღღღ

      Прохладный металл ключа нагревается в ладони пока Гарри медлит перед покрытой лаком, блестящей дверью в свою квартиру. Он боится открыть её и выпустить на свободу себя прошлого, что оказался связан по рукам и ногам тем новым Гарри, которого пробудила внутри ферма. Создаваемая с нуля личность нравится ему гораздо больше, чем прежний праздный тусовщик.       И Гарри небезосновательно боится вдохнуть прежний воздух, вернуться в прошлое, стать вновь тем собой, от которого сбежал.       Терпеливо ждущая за спиной Пенни поторапливает одним своим присутствием. Гарри не хочет выдавать нерешительности, зная, что сейчас ей нужно видеть — он контролирует ситуацию. Щелчок отпираемого замка стирает сомнения, на их месте остаётся лишь пустота и густая бессвязность мыслей. Гарри устал, едва соображает и надеется, что неиссякаемая энергия Брайс поможет ему. Встряхнёт и даст сил.       Внутри нечем дышать. Спёртый, загазованный воздух Столицы обрушился на них, едва они покинули магистраль и оказались на широком проспекте. Сейчас даже он исчез, и в узкой прихожей Гарри царствует тяжёлый запах цветочных духов и фруктового масла для тела.       Брайс готовится уходить.       Тучи, подчинившие себе небо, пожирают солнечный свет без остатка. Сумрак властвует над городом и наполняет квартиру Гарри до краёв. Только у него есть своё электрическое солнце — множество маленьких лампочек, встроенных в современную раму зеркала горят ярко и беспощадно. Именно их свет ложится лучистым ковром через порог комнаты, что является одновременно спальней, гостиной и кухней.       Подруга оглядывает себя в зеркало критическим взглядом, предпочитая игнорировать присутствие в квартире.       — Би, детка, я дома! — рискует Гарри привлечь внимание. Он приглашает Пенни внутрь и захлопывает дверь за её спиной, пытаясь, возможно, отрезать себе путь к побегу.       Телефон, ключи от машины, затерявшаяся в карманах мелочь — всё это привычно ложится на деревянную поверхность столика, создавая нестройный перестук, музыку, что играет столичная квартира для него. Но Гарри плевать, он отказывается чувствовать это место домом, а себя — его хозяином.       Словно ангел в ореоле божественного света, Брайс появляется в дверях. Соблазнительная фигура затянута в брючный костюм сизого цвета, отчего кожа выглядит бледнее, а глаза — более невинно. Несмотря на это пухлые розовые губы растягивает злая улыбка. Рыжие волосы горят дьявольскими переливами, полыхают, будто факел — гнев зажигает её изнутри.       — С возвращением, Облачко.       Дверь захлопывается прежде, чем Гарри успевает сказать что-либо, отсекает хвост света и оставляет его в неприветливом сумраке. Подавив тяжёлый вздох, он оборачивается к Пенни и ободряюще, с извинениями за несдержанность Би, улыбается.       — Злится на меня, — констатирует он.       В квартире жарко. Пенни стаскивает с плеч куртку и протягивает в его ожидающую руку. Постепенно они оба привыкают и к удушливому запаху духов, и к тяжёлому сумраку, и даже к этой неестественной жаре. Гарри скользит ладонью по плечу Пенни и просит довериться ему, но вопреки устроенному представлению, девушка не чувствует себя сконфуженной или несчастной.       — Идём, ты должен извиниться перед подругой, пока её гнев не сжёг нас. А я пока, могла бы сделать чай, если ты покажешь где кухня.       Гарри благодарно целует её в висок с облегчением ощущая как напряжение покидает его кости. Мягко отпускает накопленный за прошедшие сутки стресс, и даже рассерженная яростная Брайс не пугает его. Поэтому Гарри тянет дверь комнаты на себя, не страшась гнева подруги, и входит. Рука находит ладонь Пенни, он переплетает пальцы и тянет девушку за собой.       — Хей, Би, я знаю ты сердита…       — Сердита? Я запущу в тебя чем-нибудь тяжёлым, если ты попытаешься подойти ближе, — предупреждает подруга.       Взгляд с осторожным прищуром ощупывает неуловимо изменившуюся фигуру друга, перепрыгивает на прячущуюся за его спиной фигуру незнакомки, останавливается на их сцепленных пальцах. Гарри надеется, что Брайс поймёт всё правильно.       — Итак, — приподнимает она идеальную бровь. — Тебе чертовски много нужно мне объяснить.       — Я за этим здесь.       Бледные пальцы тревожат укладку, когда Би обдумывает, стоит ли его простить или ещё немного помучить своим гневом и недовольством. Гарри отвлекается на мгновение, когда подталкивает Пенни к той части комнаты, где притаились плита и холодильник, ловит её ответные полуулыбку и кивок. Вернув внимание Брайс, он замечает изменение в её настроении. Плечи, до того напряжённые, расслабляются, воинственно вздёрнутый подбородок опущен. Би стягивает лёгкий пиджак и бросает на кровать позади себя, как знак её поражения, рыжие волосы свободно спадают на веснушчатые плечи — она остаётся дома.       А значит даёт ему шанс поговорить и добиться благосклонности.       Взгляд, которым Гарри смотрит на самого близкого ему человека в этой жизни, уговаривающий. Он знает, как долго и яростно может гореть в ней гнев, а на то, чтобы безопасно переждать пожар времени нет.       Обнадёживает, что Брайс открыто смотрит в ответ. Цепко сканирует его лицо в попытках понять причины, толкнувшие на побег, а по-другому свой отъезд Гарри назвать не может. Он малодушно скрылся от искреннего разговора, и теперь пожинает плоды собственной легкомысленности.       В тишине их безмолвного диалога слышно, как Пенни хозяйничает: шумит вода, с глухим стуком кружки касаются столешницы. Запах косметики и духов вытесняет из комнаты аромат свежего чая.       — Я так скучал, Би.       — Сам уехал!       Обида в голосе не способна остудить жаркие объятия, что она ему дарит. Резко и стремительно, как и любое её проявление чувств, Брайс врезается в его грудь, сжимает плечи пальцами. Гарри утыкается носом в пламень волос, вдыхает с наслаждением то, чего был лишён все эти дни в пыли и гнили старого дерева. Духи всё те же, и сквозь их плотный запах пробивается аромат её кожи. Сливочная нежность с россыпью рыжих звёзд — Гарри ведёт ладонью по предплечью, и она инстинктивно, по привычке, жмётся ближе. Сильнее. Крепче.       Настоящие дружеские объятия — то, чего не хватало им, очевидно, обоим.       За трепетанием сердца в её родных руках, за сжимающим грудную клетку чувством ностальгии, Гарри не замечает, как подруга утягивает их к кровати. Он мягко приземляется и тут же оказывается в кольце девичьих рук. Глаза требовательно смотрят в упор.       — Многое случилось, — Гарри отстраняется, медлит, мнётся. — Не представляю с чего начать.       — Начни с самого начала, — Брайс подтягивает под себя ноги, усаживаясь удобнее рядом с ним, всей своей позой выражая избыток времени и терпения. — С причины, по которой ты бросил меня здесь и уехал.       Такая явственная обида. Громче неё звучит лишь искреннее недоумение — Би действительно не в силах понять самостоятельно его порыв разорвать их устоявшийся круг жизни и вырваться в неизвестность. А значит Гарри должен объяснить ей.       — Я не бросал, Брайс, — Гарри повышает голос, давит, пытаясь заставить её услышать. Эхо заскорузлой обиды, которой быть не должно, вторит его голосу. — Я пытался объяснить тебе, что устал от нескончаемого пьяного веселья, но ты не слушала, увлечённая очередной вечеринкой.       Ссора зреет сгущающимся напряжением между ними, и ей ни в коем случае нельзя позволить разрастись, схватить их своими щупальцами гнева и отрицания.       — Тогда в клубе, когда мы поругались, — слова даются тяжело, дрожат глубоко внутри от сдерживаемого огорчения. — Я вернулся домой с единственным желанием — уехать как можно дальше отсюда. Стены этой квартиры, воздух самого города, даже его тусклое освещение — всё это стало отвратительно. До тошноты. До боли. Я не мог тут оставаться.       — А я? Ты мог хотя бы поговорить со мной.       В свете электрических лампочек Гарри хорошо видит её лицо, но разгадать его выражение не в силах. Тот редкий момент, когда он не понимает чувства Брайс. И корит себя за это.       — Ты бы не поехала, детка, — растерянно качает головой Гарри. — И меня бы не пустила. Не отрицай, мы оба это знаем. Ты бываешь слишком упрямой, чтобы услышать меня.       Подытожив, Гарри избавляется от собственных мыслей, что так долго не давали ему покоя. С самого отъезда мучила эта невозможность объяснить ей всё.       Брайс глядит на него своими красивыми ярко накрашенными глазами.       — Я не думала, что это всерьёз, — честно признаёт подруга. Рассматривает так, будто прошло не пара недель, а целая вечность, изменившая Гарри до неузнаваемости. — Где ты был?       — На ферме у дедушки.       Быстрый взгляд на стену напротив окна. Гарри видит вспышку понимания в глазах и следующую за ней растерянность — Брайс не заметила исчезновение фотографии.       — Дом почти развалился, поэтому я нанял работника, который выполняет ремонт. Но когда он закончится, я заберу тебя отсюда.       Растерянность сменяется горечью, и это не те чувства, что Гарри надеялся получить от Брайс. Он берёт её за тёплую, нежную руку, а в ответ она хрипло смеётся.       — Что я буду делать на ферме?       — А что ты делаешь тут?       Свободной рукой Гарри касается её лица, ведёт подушечкой большого пальца по тончайшей коже у глаз. Чёрные ресницы трепещут. Веки чувствительны, как лепестки розы, и Гарри мягко касается их, зная, что под мастерски наложенным макияжем есть следы усталости. Тёмная окантовка бессонных ночей и рисунок обиды и боли от того, что он оставил её одну.       — Зачем ты вернулся, если там так хорошо? — задаёт Брайс вопрос, который напрашивается сам собой. Гарри сглатывает, опускает руку, но сказать ничего не успевает.       — Это из-за меня. Гарри пытается помочь мне начать жизнь заново.       — А что случилось с тобой?       Пенни стоит совсем близко, протягивает Гарри белую кружку без рисунка. Над краями вьётся дымок, словно в танце, игнорируя сложные жизни людей и признания, что ломают старые отношения и выстраивают новые.       — Отец пытался меня утопить сегодня утром. Думаю, я не вернусь домой.       Со своего места, повёрнутый всем корпусом к Пенни, Гарри не видит лица Брайс, — лишь размытый профиль боковым зрением — и не может сказать, шокировало Би её признание или она в него не поверила. Зато он может разглядеть искусственную отчуждённость, что напустила на себя Пенни. Такую заторможенную отстранённость, будто она не здесь, а потому откровенность не может ранить её.       В приподнятой ладони, вытянутой по направлению к Брайс, зажата конфета. Пенни разжимает пальцы, предлагая. Когда Би забирает шоколад в яркой шелестящей обёртке, рука опускается, словно ничего не весящий пожухлый лист. Кажется, в этом простом жесте скрыто большее: Гарри будто сквозь рябящий по стеклу поток воды наблюдает за безмолвным предложением дружбы. И будто из чужой реальности.       Брайс поднимается. Вместе с ней приходит в движение облако цветочного аромата дорогих духов.       — Давай попьём чаю? — предлагает она Пенни.       Боясь спугнуть вопросом или замечанием установившееся между ними доверие, и смелость, что внезапно проснулась в эфемерно-дрожащей, прозрачной Пенни, Гарри остаётся. Отставляет кружку в сторону и ложится на краю своей комфортной кровати. Несмотря на уют и мягкость, на рассохшемся дедушкином диване ему нравилось больше.       Проходят долгие минуты, наполненные тихими голосами и шелестом конфетных обёрток. За окном начинается дождь, такой не по-апрельски серый и холодный даже на вид. Капли не серебрятся по стеклу, они его будто растушевывают, истончают. Кажется, если коснуться пальцами, то не будет холодной преграды и дождь утащит в самую свою ледяную глубину.       — Гарри, — тихо зовёт Брайс. Он поворачивается на спину, и её щека привычно ложится на грудь. — Я так горжусь тобой, Облачко.       Гарри чуть подталкивает её, сам забирается внутрь раскрытых объятий. Такие, наверное, должна была дарить мама, но в его жизни всегда была только сильно пахнущая духами, колкая на слова, Брайс. В её руки он стремится в поисках утешения и поддержки.       — Я ничего не сделал. Просто привёз её сюда, чтобы купить квартиру, возможно. Оплатить учёбу, — носом Гарри утыкается в белое плечо, покрытое поцелуями самого солнца. — Деньги, деньги, деньги. Всё, что я могу — это деньги.       — Глупенький.       Нежные пальцы касаются губ, отрезая поток тихих, полных горечи и усталости слов. Брайс прижимает к себе крепко, слегка поглаживает плечи, успокаивая. И Гарри наконец чувствует передышку в войне, что он начал, явившись на ферму.       Только передышку. До победы ещё слишком далеко.

Конец первой части.