Воспоминание
12 января 2019 г., 13:25
Гарри точно знает, что она хочет сказать: уколы, чаще всего попадающие прямо в цель, слишком часто срываются с этих сложенных в надменную полуулыбку губ. Уже становится привычным.
А вот голос Луи, перебивающий, пресекающий — что-то новенькое.
— Не задирай его, Эбби.
Гроза над её головой не рассеялась. И хотя она не набирает обороты, как та, что разверзлась за окнами дома Робин, глаза Луи холодны по отношению к своей девушке. Но лёд этот не сковывает желание Эбби унизить Гарри ещё разок, уколоть всё той же серебряной иглой напускного целомудрия, выставить грязным и развращённым.
— Я не собиралась, — Эбигейл надевает маску лёгкой обиды, поворачиваясь к своему парню. Гарри восхищён её умением жонглировать собственными личинами. — Просто хочу узнать побольше о жизни в Столице. Как и все здесь, не так ли?
— Нам абсолютно не интересно, — Робин отрезает эту попытку толкнуть Гарри на тонкий лёд лёгким кивком головы и тут же обращается к нему со своим собственным вопросом. — Лучше расскажи как дела на ферме? Тебе понравились изменения?
— Вы настоящая волшебница, — искренне восхищается Гарри. — Всё превосходно.
Он не льстит и не преувеличивает; привыкший получать лишь самые качественные услуги Столицы и тут Гарри оказывается не разочарован. За две недели его отсутствия Робин превратила гниющую хибару в крепкий деревенский дом. Запахи краски, лака и свежей древесины теперь царствуют там, где годами пахло лишь тленом и запустением.
— Я рада, — стряхнув с поджаренного до корочки тоста крошки Робин берётся за нож, чтобы намазать густой персиковый джем. — Теперь ты можешь забрать фотоальбом. У меня осталось несколько дел, но все они снаружи.
Гарри благодарит её за работу. За крепкий кофе с сахаром, за тост на тарелке, ароматный и тёплый. За окном воет ветер, как стая голодных волков. Широкие, густые лапы сосен бьются в окна второго этажа, отчего по дому слышится уютный перестук.
— Что же ты будешь делать дальше? — вдруг спрашивает Эбигейл. Её тост так и остаётся нетронутым, остывает на белой без узоров тарелке. — Я говорю не о ближайшем будущем, — уточняет она. — А например в сентябре?
Она вскрывает глубокий обман одним вопросом. Гарри едва удаётся не подавиться едой, не закашляться красноречиво под прямым взглядом.
— Так далеко я не заглядываю, — отмахивается он.
Отмахивается и от себя в том числе. Дни в Столице, проведённые с Брайс и Пенни породили новых демонов: их шёпот теперь звучит у него глубоко внутри. Они говорят о будущем, о целях, которых у Гарри нет, о желаниях, которые он никак не может идентифицировать, о бесполезности всего, что Стайлс делает здесь, на дедушкиной ферме. Они говорят о том, что она никогда не будет принадлежать Гарри.
А всё потому, что он сам до конца не знает чего хочет.
— Меня интересует настоящее, — как можно увереннее произносит Гарри, но ему далеко до грациозности, с которой Эбби жонглирует своими масками. По самодовольному выражению её лица понятно — обман не удался.
— С твоими деньгами ведь не проблема попасть в университет, но тебя не интересует даже это, — как бы между прочим замечает она и делает глоток чая из кружки. Тост ею всё также не тронут.
Луи тяжело вздыхает рядом с ней: в нём вновь разгорается потухшее было раздражение. И как бы хорошо Гарри ни относился к нему, он не может промолчать против откровенных нападок. В конце концов, Луи сам выбрал её своей девушкой.
— А в какой университет идёшь ты? — с неподдельным интересом спрашивает он Эбигейл. Уголки её губ чуть дёргаются, быть может от досады. Или в попытке снисходительно улыбнуться.
— Мы с Луи остаёмся, — уверенно, с превосходством выдаёт она. — В отличии от тебя у нас есть будущее, и оно ждёт.
— Охотно верю, — Гарри находится с ответом мгновенно, слова будто сами ложатся на язык. — Унаследуешь отцовский магазин?
Рукой, на которой тускло блестят серебряные кольца, Гарри проводит в воздухе, будто воочию видит картину её будущего.
— Несколько лет рутинной работы, пара детей от Луи, замкнутое пространство мелкого городка — и ты станешь, как Чайна. Полным её подобием.
От злости её губы напряжённо белеют, рот стиснут в тонкую нить ярости. Гарри может похвалить себя, а потому расслабленно откидывается на стуле, наслаждаясь видом поверженного врага. И ни на мгновение в его голову не приходит мысль, что своими словами он мог обидеть и Луи тоже.
Но тот расстроен скорее очередной перепалкой между ними, чем словами Гарри. Он отодвигает стул, поднимаясь, и, не говоря ни слова, тянет Эбигейл вверх. Гарри с удивлением замечает, насколько осторожно тот сжимает локоть своей девушки, хотя во всём теле чувствуется тугая пружина раздражения, готовая раскрутиться в любой момент. И всё же Луи контролирует себя, чтобы не доставить ей боли.
— Идём, — почти приказывает он. В голосе звучит сотня зим. — На сегодня достаточно. — А потом уже более обыденным тоном обращается к Гарри. — С Эллиотом тебе придётся разобраться самому.
Кивок в ответ. Дешёвая победа, она не стоит Гарри почти ничего, но внутри скребутся ноготки дурного предчувствия. Луи уводит Эбби, и казалось бы, теперь можно дышать свободно, но грудь стискивает стальной обруч.
— И почему она тебя так не любит? — ни к кому конкретно не обращаясь интересуется Мару. Гарри лишь пожимает плечами, и то по привычке. Эбби развязала войну, и лишь ей одной известна причина.
— Если мы закончили с едой, — Робин без особого сожаления провожает Луи и его девушку взглядом и уже с большим энтузиазмом поворачивается к Гарри, стоит деревянной двери закрыться за их спинами. — Пойдём, я отдам тебе фото дедушки.
— Но оно же ваше? — удивляется Гарри, но поспешно встаёт со стула, чтобы последовать за ней в кабине, где каждая горизонтальная поверхность блестит прозрачным лаком, где нет ни пылинки, а на стене — фотография.
— Мне будет приятно, если теперь ты будешь хранить это воспоминание. Он был чудесным человеком, Гарри, и так здорово видеть в тебе его черты.
Тонкие пальцы касаются ладони, по-матерински нежно и уверенно. Робин пропускает его вперёд, в сумрак, созданный дождём и закрывает за ними дверь. Оставшись в кабинете из соснового дерева, под стук капель за окном, Гарри чувствует, как растворяется остальной мир, словно он скользит между пластами времени, пока не замирает в том самом особенном моменте.
Робин искристо смеётся, а глаза его дедушки полны ожидания чуда, его стариковские натруженные руки на её круглом от беременности животе. Гарри чувствует сердцем всё, даже толчок, что делает ребёнок внутри.
А главное, Гарри чувствует их надежду.
ღღღ
На стол ложится альбом в толстом кожаном переплёте, потёртый временем и сухими руками дедушки; Робин достаёт его из верхнего ящика стола. Сверху она кладёт фото, оставив голый гвоздик торчать из стены. — Я всё-таки считаю, что не в праве забирать его у вас, — настаивает Гарри. За его рёбрами что-то странное происходит с сердцем: оно то замирает, то делает ударов больше, чем положено. — Ты подаришь мне новое, более яркое. Робин не спешит делиться происхождением запечатлённого момента, но также, Гарри видит, раздумывает, решаясь что-то сказать. Слова набухают у неё в горле; женщина тяжело их сглатывает. — Пусть эта улыбка не обманет тебя, — всё же произносит она. — Я ненавидела жизнь в тот момент, и только твой дедушка, Гарри, удержал меня на плаву. Круглый животик под испачканным фартуком противоречит произнесённому. — Вы ждали ребёнка, — Гарри тоже противоречит, облекает в слова. — Ждала, — Робин присаживается за стол, смотрит на ветки сосен за окнами, иглами впитывающие дождь. — Это очень трудно, я не хочу рассказывать. Просто поверь, это были темнейшие времена для меня. Все последние годы я смотрела на фотографию, не позволяя себе забыть ту боль, потому что она оказалась тесно связана с твоим дедушкой. Я помнила его, и помнила её тоже. Она будто вырастает из своего хрупкого тела: Гарри чувствует присутствие Робин в каждой молекуле воздуха в этой комнате, и много дальше, за пределами домашних стен. Гарри наполняется её откровенностью, пусть выборочной и не полной, но глубокой, как сама душа. — Теперь я хочу отдать его тебе. Глядя на этот миг, ты будешь видеть только дедушку. Там, где было темно для меня, для тебя будет свет, — уверенно кивает Робин, подталкивает альбом и фото в его сторону по лакированной поверхности и тут же меняет тему. — Так почему Эбигейл пришла сегодня на завтрак вместе с тобой, когда искры между вами вот-вот воспламенят окружающий лес? Гарри бережно касается края фотографии, не торопясь брать её в руки; ему всё ещё кажется, что дедушка не принадлежит ему. Кому угодно здесь, но не ему. Прошлое семьи кажется как никогда далёким. Но Робин улыбается располагающе, а в помещении пахнет соснами и домашним спокойствием. Сумрак, создаваемый ливневым дождём за окнами, навевает сон. — Это всё Луи. У него на редкость сильное чувство справедливости, как я понял, — Гарри присаживается на стул, больше не чувствуя себя гостем. Под тёплым взглядом Робин он открывается, откупоривается, как старое, забытое на дальней полке вино, и наконец начинает дышать. С ней хочется делиться мыслями, как никогда не хотелось делиться с мамой. — Эбигейл разыграла нас с Мару, и Луи заставил её прийти сегодня, чтобы извиниться. — Вот оно что, — у неё тонкая шея, завитки волос обрамляют светлую кожу и скользят в сторону, когда Робин кивает. — Эбби славилась некой заносчивостью, абсолютно не свойственной её семье. Но это было ещё в школьные времена, задолго до появления Луи. — Лиам говорит, что Луи сдерживает её горячую натуру, или что-то типа того, — Гарри поддерживает разговор, вспоминая те мимолётные слова, что бросил местный доктор как-то в ночь. — Сдерживал, — соглашается плотник, — но ты, видимо, сломал выстраиваемую им плотину. — Это она развязала войну. Звучит по-столичному, но Гарри не может и не хочет звучать по-другому, когда речь заходит об Эбигейл. Робин не смотрит укоризненно, не упрекает, а только задумчиво улыбается всем сказанным словам. Эта улыбка мерцает в сумраке кабинета, словно одинокая звёздочка. — Но с Эллиотом тебе придётся разобраться самому, — повторяет Робин прощальные слова Луи, но отвечает ей не Гарри. Сама жизнь. Деликатный стук в дверь теряется в перестуке капель. Мару кажется всё делает с этой незаметностью и простотой, её легко потерять из виду, не заметить в калейдоскопе жизненных красок. Но Гарри видит, и удивляется сам себе. Голова девушки появляется из щели приоткрытой двери, потом плечо, потом рука. Кисть поднимается, и Мару машет, подзывая его. Не раздумывая более Гарри сгребает со стола альбом и фото, поднимается на ноги, прижав их к груди. Сразу же откликаясь на её призыв. Только у двери, когда он оборачивается, чтобы поблагодарить Робин за всё, её тихий смешок перебивает его: — Кажется проблема Эллиота уже решилась сама собой.ღღღ
Комната Мару оказывается похожа на номер в деревенской гостинице: простая кровать, деревянный туалетный столик, безликие занавески с голубыми бабочками. Ветер колышет их, залетая в приоткрытое окно. Шум дождя гораздо громче, чем в кабинете её мамы. Личная жизнь почти отсутствует в девичьей обитель. Нет расчёски для волос у зеркала, на кровати не лежит пижама или раскрытая книга. Отсутствуют любые мелочи, которые могли бы приоткрыть для Гарри дверь внутрь Мару. — Ты ведь пока не поедешь домой? — спрашивает она с надеждой, хотя и так очевидно, что он задержится в их гостеприимном доме. — Не в такой дождь. Гарри улыбается, и на лице девушки загорается не менее открытая улыбка. Она неловко перебирает пальцами, бросает пару взглядов на окно, пытаясь решить для себя закрыть его или нет. Гарри чувствует кожей её сконфуженность. — Эбби извинилась, можешь поверить? — пытается он завести разговор, подвигает деревянный стул, сделанный без сомнения Робин, как и всё в этом доме, к краю её кровати. Альбом и фото всё также бережно прижаты к груди, и словно тепло исходит от этих хранилищ памяти. — Для Луи она сделает что угодно, — Мару забирается на кровать, стараясь вылезти из сковавших её рамок смущения. Она не такая субтильная, как Пенни, но низкий рост и огромные очки делают девушку дрожаще-трогательной. Гарри ощущает ту же потребность защитить, как и в случае с дочкой генерала. Ни одна из них не обладает силой и яростью Брайс. — Но только не зароет топор войны со мной. — Может он всё ещё не попросил достаточно настойчиво? Вы с ним успели подружиться? Гарри вспоминает день накануне: тревогу с примесью облегчения, которую Луи пытался спрятать под напускной сердитостью. Внезапный отъезд Гарри в Столицу не оставил его равнодушным. — Да, мы друзья, — это слово он произносит впервые и с удовлетворением отмечает, что вовсе не кривит душой в этот момент. — Тогда её неприязнь действительно сильна, — удивляется Мару. Задумчивость наделяет её несимпатичное лицо некой пустотой. Взгляд направлен в пространство, но он не блестит, не завораживает. Тем не менее Гарри тянет к замершей фигуре. В обволакивающем шуме дождя он рассматривает черты лица Мару, и под его взглядом они будто разглаживаются, принимают те красивые линии мягкости и женской привлекательности. Пенни ведь просила его двигаться дальше. Гарри пытается. Что за химия работает между ними, он не знает. Полагает, что свою роль в притяжении сыграл случай на болоте: угодив в ловушку Эбигейл они будто стали заговорщиками. Оказались повязаны. Пальцы на переплёте альбома вдруг скользят, ладони потеют от внезапного желания взять её за подбородок и повернуть лицом к себе, чтобы снять наконец уродливые очки с носа. Гарри хочет сделать шаг навстречу, показать ей свою заинтересованность. Но она не одна из столичных девчонок. Не Пенни, которая будто жила в его голове, зная любую мысль, любой порыв наперёд. Не Брайс, физически близкая. Мару пока чужой человек, но как бы хотелось стать ближе и проверить: вдруг между ними вспыхнет чувство. Смущённый чередой собственных смелых мыслей, Гарри словно теряет трезвость, пугается, как пойманный за воровством школьник. И когда она поворачивается к нему, когда тусклые глаза оказываются прикованы к его лицу, он застывает. — Что? — должно быть все эти эмоции у него на лице, а потому она спрашивает, сбитая с толку. — Что? — вторит ей растерянный Гарри. — Ничего, — тактично отступает Мару, позволив ему сохранить лицо. И вот ещё одна приятная черта в ней, которая открывается ему: Мару бережно хранит его личное пространство. А он, избалованный вседозволенностью, поступает противоположно ей: Гарри спрашивает о том, что хочет знать, предполагая, что лезет слишком глубоко. Игнорируя это. — Твоя мама упоминула Эллиота, сказала, что проблема решилась сама собой. Нет мыслей, что она имела в виду? Гарри не приходится искать зацепки в памяти: он помнит золотоволосого юношу с болот. И помнит крик Мару, когда полный злости, Гарри позволил ей выплеснуться. “Не трогай его!” Эти слова и сейчас в его голове. Всё такие же громкие, как в тумане того раннего утра. Мару честна. Несмотря на румянец, выдающий смущение и сумятицу мыслей в голове, она кивает. Будто этот вопрос — не случайность. Словно он должен был созреть рано или поздно. И ответ на него короткий, колкий. Он шокирует Гарри. — Я была влюблена в него уже очень давно.
