Столкновение
15 марта 2019 г., 16:29
Наполненный дождём день подходит к завершению. Плотный занавес воды редеет, с каждой минутой истончаясь. На небе закончилась влага.
Гарри рад, что не был заперт дома в одиночестве, пережидая ливень. Общество Мару сегодня доставило ему искреннее удовольствие.
— Робин дала мне ключи, — радуется девушка.
Гарри ждёт её у автомобиля; ноги промокли мгновенно, стоило сойти с сосновых ступеней крыльца. Высоко в небе контуры дождевых туч истончаются, чайная томность приходить на смену чернильности. Закат прогоняет дождливый полдень, и день клонится к вечеру.
Мару всё ещё выглядит весёлой: румянец стойко держится на щеках уже какое-то время. Гарри доволен тем, что заставил её так неистово смеяться сегодня.
— Почему ты так странно говоришь?
В машине прохладно. Гарри садится на переднее сидение и кладёт подаренные ему вещи на колени. Мару возится с замком зажигания несколько мгновений, и когда решает ответить, его мысль почти растворилась.
— Что именно странно? — переспрашивает она.
Гарри ловит за хвост ускользающее суждение.
— Робин. Почему ты назвала её по имени? — уточняет он.
— Иногда я зову её мамой. Иногда, Робин, — как только двигатель автомобиля просыпается, Мару сжимает руль руками крепче. Неуверенно ёрзает на сиденье. — Мои чувства всё равно не меняются, так какая разница?
По тому, как резко дёргается автомобиль вперёд, как судорожно вдыхает воздух Мару, Гарри делает вывод — она начала водить совсем недавно.
— Она тебе не родная?
Может быть не стоило уточнять. У них был прекрасный день, полный смеха и веселья; Гарри хочет закончить его на той же ноте, но всё равно спрашивает.
— Это как посмотреть, — мягко улыбается Мару. — Не она родила меня, это верно, но именно она была той, кто читал сказки и залечивал разбитые коленки. Есть ли что-то, что делает роднее?
— Я понимаю тебя. Правда.
Гарри смотрит сквозь лобовое стекло в подсыхаюший узор капель на нём, лишь бы не видеть вопросительный взгляд Мару, её интерес. Вечер вокруг, напоенный дождём, благоухает.
— Я был в похожей ситуации. Не такой же, а обратной, — поясняет Гарри. Не хочет говорить, но произносит терпкие, неприятные на вкус слова. Он не любит думать о маме, и ещё меньше любит признаваться в том, какой она была.
Вернее для него — не была.
— Моя мама родила меня, но так и не стала мне родной, — чувства проявляются внезапно, хрипом и холодком в груди. Те самые, которые, Гарри казалось, потерял.
В Столице они преследовали его в тёмных углах, куда не проникал дискотечный мигающий свет клубов или ровное освещение фешенебельных магазинов. Гарри никогда не позволял себе задерживаться надолго без огней и выпивки, без нежной руки Брайс на его локте — физическое напоминание, что мысли врут, он вовсе не одинок.
А настигли под деревенским бежево-розовым небом.
— А твой отец?
Вопрос, который Гарри задавал матери многие годы. Ответа на него нет до сих пор.
— Я с ним не знаком.
— Мне очень жаль, Гарри, — искренность Мару мерцает, подобно крупным дождевым каплям на листьях деревьев. От звука её голоса становится легче дышать, и пусть рядом нет Брайс, на его локте всё равно лежит рука. Мару сжимает чуть выше кисти.
Кожей Гарри чувствует её пальцы, чуть влажные от напряжения. Он думает о том, как она вообще решилась оторвать свои руки от руля. О чём думает Мару он не знает.
Это становится неважно через мгновение. Тень мелькает перед лобовым стеклом: появляется из ниоткуда, из влажного вечернего воздуха и замирает. Гарри видит две вскинутые ладони, а потом резкое торможение бросает его вперёд.
Только чудо уберегает от удара о приборную панель. Видимо то же самое чудо, которое помогло Мару затормозить вовремя и не сбить…
… Найла.
Гарри чертыхается вслух; злые слова буквально просачиваются сквозь сжатые губы, словно яд. Порывистым движением он открывает дверь автомобиля, — та боязливо скрипит — и выходит наружу. Он готов обрушить весь свой гнев, разгоревшийся из мгновения отчаянного страха, на светловолосую голову.
— Взял пример с Винсента? — зло кричит Гарри. — Или просто сошёл с ума?!
Найл прерывает попытку пообщаться знаком соблюдать тишину: поднимает палец и прикладывает к губам. В сгущающемся вечере едва слышно звучит его “тс-с-с”.
— Давай, помоги мне, — шепчет он, сбивая запал Гарри. Тот тушуется перед странной реакцией, беспомощно поворачивается к Мару, будто думает, что она может прояснить нелепую ситуацию. — Мы же друзья?
Последнии слова Найл произносит куда-то в сторону, срывается с места, исчезая с дороги так же молниеносно, как появился на ней. Гарри успевает махнуть рукой Мару на прощание, прежде чем последовать за ним. Волшебные слова произнесены и достигли его ушей: за слово “друг” Гарри готов на подвиги.
Спина Найла мелькает между молодыми деревцами, его кроссовки оставляют следы во влажной земле. Гарри не боится потерять его из виду и заплутать, но прибавляет скорости, чтобы нагнать: ему необходимо узнать, за кем они гонятся или от чего убегают. Любопытство распирает грудную клетку.
Когда к нему примешивается нехватка воздуха, а местность вокруг внезапно становится другой, — редколесье сменяется широким поросшим низкой травой полем, — Найл замирает. Останавливается, будто вкопанный двумя ногами в мягкую почву.
Это шанс выяснить, что происходит.
— Ни, — Гарри кладёт руку на плечо друга, не до конца понимая, пытается ли он удержать того от ещё одного марш-броска или сам пытается удержаться на ногах.
— Тише, — поворачивается Найл. Его щёки красные от длительного бега, а дыхание сбито. Гарри рад этому. — Слышишь?
Мокрая после дождя трава кажется ковром сумеречного тумана с кляксами теней и лоскутами более глубокой тьмы. По нему стелится тишина. Для Гарри удивительно, каким беззвучным может быть вечер не в Столице. Приглушённый звон срывающихся с древесных веток капель дождя и отдалённое уханье птицы — вот и всё, что не позволяет тишине стать абсолютной.
— Ничего? — скорее спрашивает, чем утверждает он в ответ Найлу.
— Столичный житель, что тут скажешь? — сипло смеётся Луи. Гарри едва удаётся не дёрнуться, когда его силуэт вырастает за правым плечом. — Зейн сказал гнать её на восток, к ферме Марни.
Найл кивает. Оба они, он и Луи, собраны и готовы, только Гарри переводит взгляд с одного на другого в полной растерянности. Дыхание восстанавливается, приходит в норму, благодаря глубоким вдохам, что он делает. Влажный после ливня воздух сладко ложится на язык.
Проясняет ситуацию треск ломаемых веток. Гарри оборачивается и замирает в ужасе: из подлеска на них выскакивает корова. Большая, светлые пятна на крепком боку ярко выделяются на фоне темнеющих деревьев. Издав пронзительный громкий звук, словно выражающий обуревающие её чувства, корова бросается в сторону. У Гарри нет времени дивиться тяжёлой грации, с которой животное меняет траекторию, его друзья хлопками и окриками уже гонят её левее.
В лёгких вновь огонь, в мышцах усталость — он присоединяется к вечерней гонке, стараясь подражать хлопающему на бегу Луи. Найл теряется в клубах темноты правее, от него слышатся ритмичные выкрики. И где-то на периферии зрения мелькает силуэт всадника. У Гарри нет возможности остановиться и разглядеть точнее.
Но есть и приятная сторона: он обгоняет Луи на несколько шагов, и тому ну никак не удаётся сократить расстояние. Если бы Гарри мог делать ещё что-нибудь, кроме как задыхаться, он бы улыбался. Столичный житель, а обогнал деревенского мальчишку.
Кочки под ногами ежесекундно грозят свалить его в размякшую грязь, впереди вновь начинается лес. Видимо Луи тоже не желает играть в догонялки среди ветвей деревьев, потому что в отчаянии кричит:
— Облачко, стой!
Срабатывает инстинкт. До того, как Гарри успевает обдумать окрик или предположить от какой же опасности хочет предостеречь Луи, он замирает. Мгновенно похолодев до кончиков пальцев, врастает в землю на кромке погрязшего в позднем вечере поля.
Удар насыщает окружающее пространство тысячей красок. Боль вспыхивает в голове, зажигая искры под веками, но лишь на миг. В следующий он падает в траву лицом, погружаясь в абсолютную тьму.
ღღღ
Гарри открывает глаза, но вокруг бесконечно темно. В этой густой чернильной тьме летают маленькие мушки, и их хаотичные движения отражают всю ту боль, что царствует в голове. Чёткие резкие линии траекторий точь в точь сетка трещин на затылке. — За что? — шепчет разрушенный беспощадными ощущениями Гарри. Он пытается поднять руку, чтобы потрогать гудящую голову, но в теле царствует слабость. — Я бы сказал “почему”. Голос Луи совсем негромкий в темноте, но разрывает тишину в лоскуты. Он проходится по оголённым нервам Гарри, заставляя боль расцветать ярче. — Не шуми, — молит он хрипло. Руку всё же удаётся поднять: пальцы в засохшей грязи, её же пятна налипли на ткань футболки. Одеваясь утром Гарри не мог предположить, как окончит день. Ему искренне жаль свою одежду, в особенности обувь. Грязь и влага наверняка насмерть въелись в кеды. — Я хотел узнать за что мне это всё? — жалобно стонет Гарри. Боль в теле вибрирует от его голоса, и лучше бы молчать, но вместе с ним проснулось и его любопытство. — За то, что делаешь глупости. Голос у Луи сердитый. Свет вспыхивает в углу комнаты, он рассеянный и неяркий, но Гарри болезненно зажмуривается. — Я тебе вовсе не сочувствую, — диван чуть заметно скрипит под телом Луи, когда тот садится рядом. Гарри чувствует, как бедро прижимается к его тяжело вздымающемуся боку. — Шишка будет отменная, но в остальном ты цел. Даже сотрясения нет. — Ты будто бы жалеешь об этом, — он приоткрывает один глаз на пробу, всё ещё боясь света, и вдруг распахивает оба от удивления. Под глазом Луи расплывается бордовое пятно, карабкаясь на скулу. Края у него отливают фиолетовым, и выглядит действительно болезненно. Гарри на миг забывает про собственные ощущения. — Что с тобой случилось? — Случился ты! — к подбитому глазу прибавляется глубокая складка у губ, когда Луи их поджимает в недовольстве. — Дёрнул же тебя чёрт остановиться. — Ты сам велел мне! — Гарри возмущён, он собирается сесть на диване, даже если это будет стоить ему очередной волны боли. Ловить обвинительные взгляды Луи лёжа — некомфортно. — О чём ты говоришь? Я не мог. Нам нужно было вернуть эту корову в стойло, а солнце уже село. — Тот всплёскивает руками. Гарри завидует ему, хоть синяк под глазом и выглядит болезненно, хотя бы движения не вызывают у Луи дискомфорта. Гарри едва дышит от страха перед уколами боли в затылке. — Не вставай, — ладонью Луи мягко толкает его обратно. — Лиам велел тебе лежать. — Нет, я в порядке, — к обиде на испытываемое Луи раздражение примешивается упрямство. Гарри нетвёрдо поднимается на ноги, игнорируя попытки остановить себя. — Так как ты получил эту красоту? Стоять тяжело, зато Гарри больше не чувствует превосходства Луи над ним. Теперь они на равных. — Я врезался в тебя, идиот, когда ты вдруг остановился. Луи тоже поднимается с дивана. Горит только одна настольная лампа, освещая небольшой участок комнаты, остальное пространство тонет в сумраке. Гарри оглядывает помещение, пытаясь сообразить где он, но место незнакомое и в голову ничего не приходит. Боль медленно утихает, или он просто привыкает к ней — уколы больше не такие болезненные. — Извини, — искренне говорит Гарри и расстёгивает грязными пальцами ремень на джинсах. Ситуация сама по себе комичная, но от того, как расширяются глаза Луи, градус только возрастает. Засмеяться бы над всем этим безумием, но Гарри почему-то не может. — Вот, — он приспускает штаны совсем немного, оголяя тот участок кожи, где его отмечает родимое пятно. Неровный круг с волнистыми краями. — Это, — Луи отступает назад и тут же подаётся вперёд, наклоняясь, чтобы разглядеть. — Это что, облако?! — Брайс зовёт меня так, — Гарри звучит, словно оправдывается. Ему не хочется, чтобы Луи смеялся над тем, что личное для него. — Говорит, что такова судьба, ведь моё родимое пятно вылитое облако. Тонкие губы едва заметно дёргаются. Даже в скудном свете видно, как загораются искры веселья в голубых глазах. Гарри тяжело вздыхает, натягивая джинсы обратно, и готовится к вороху насмешек, которые Луи точно высыпет на его голову. И он действительно смеётся, заливисто и громко, возвращая Гарри в пучину головной боли. — Я думал, что ты идиот, — Луи обхватывает пальцами запястье Гарри, словно боится, что тот убежит, не дослушав его хохот. — Но это я идиот. Я правда не мог бы предположить… Слова получаются с трудом, смех душит их вместе с дыханием. И вот уже слёзы сверкают у Луи в глазах. Гарри приятно удивлён тем, что смеётся приятель всё же не над ним и его глупым прозвищем, а над нелепостью ситуации. — Всё в порядке, — мягко улыбается Гарри. — Никто не мог предвидеть такого, это чистая случайность. И всё же невесомо касается отметины на лице Луи. — Прости. — На самом деле не так страшно, как выглядит, — отмахивается тот, в голосе гаснут последнии искры смеха. — Я рад, что у тебя нет сотрясения. Гарри тоже рад этому, и, возвращаясь в начало их разговора, он вспоминает ещё один вопрос, на который хотел бы получить ответ. — Где мы? — У Лиама, — Луи отворачивается, чтобы взять из кресла свою кофту. В ней коротко звякает связка с ключами. — Он первый, о ком мы подумали, когда после удара на поле ты отключился. — Разумно, — соглашается Гарри. Его головокружение почти прошло, оставив за собой прозрачный шлейф тупой боли, и он готов отправиться домой. — Он тут живёт? — Гарри, — обращается к нему приятель голосом, как если бы говорил с непонимающим обыкновенные вещи ребёнком, — Это приёмная. Вот смотри. Щёлкает верхний свет, разливаясь через край, прогоняя тьму. Комната оказывается больше, чем была в темноте: у зашторенного окна стоит письменный стол, вдоль стены выстроилась очередь из книжных полок и медицинских стеллажей с лекарствами. Гарри удивлённо оглядывается и впервые с момента своего приезда осознаёт, что Лиам действительно доктор. — Сколько ему лет? — Он нашего возраста, — сообщает Луи, вновь щёлкает выключателем, возвращая полог из тьмы на законное место. — Идём, раз пришёл в себя, я отвезу тебя домой. Снаружи Гарри с удивлением обнаруживает, что пока был в отключке, взошла луна. В декоративном озере у деревенской клиники на гладкой поверхности воды сияет её белое отражение. И даже смех не в силах поколебать эту яркость. Его друзья похоже наслаждаются ночью, которая для Луи и Гарри полнится болью. — Ты живой, — Найл первым подрывается на ноги. От сильного объятия, которым тот готов наградить Гарри, спасает хрупкая кисть Луи. Он упирается Найлу в грудь и коротко машет головой из стороны в сторону. — Ох, конечно, тебе должно быть чертовски больно. — Никаких специальных рекомендаций не будет, — улыбается ему Лиам. Гарри стыдно, что вся эта странная и глупая ситуация вышла за их с Луи рамки и втянула в себя других людей. Например, доктора, которому не позволили уснуть этой лунной ночью. — Сотрясения нет, так что просто поспи. Шишка пройдёт сама через несколько дней. — Спасибо, — Гарри жмёт его крепкую руку. — Мне правда жаль, что я доставил неудобства. — Брось, это моя работа. Далеко прочь тёплый ветер разносит пения ночных жуков в высокой траве и сладкие запахи уже распустившихся цветов. Трава влажная, после прошедшего утром ливня. Гарри вдыхает полной грудью и вновь ловит себя на мысли, что не хотел бы оказаться нигде в данной момент времени. Здесь идеально. — Так почему ты остановился? — Не сегодня, — прерывает Луи, оберегая Гарри от распросов. Найла интересуют причины странного поведения там на поле, но Луи отгоняет его, словно назойливую муху, пока они усаживаются в автомобиль. Лиам остаётся в дверях своей клиники, простого деревянного домика в три этажа, и машет им на прощание. В салоне пахнет сладкой глазурью. Сиденья всё такие же обыкновенные, комфортные в меру, без лишних изысков. Гарри откидывается на спинку кресла и закрывает глаза, позволяя Луи сыграть роль, которую тот вдруг решил примерить: защитить его покой от назойливого любопытства Найла. Ночь в разгаре. Гарри всё кажется преувеличенно тёмным, тихим, словно единственное, о чём им шепчет эта природная темнота — сон. И он поддаётся шёпоту, вновь впадая в беспамятство. Полностью полагаясь на заботу Луи.
