Смятение
26 апреля 2019 г., 15:29
На смену восторгу, когда сердечный ритм зашкаливает, а возбуждение достигает границ возможного, приходит усталость. Когда гонка остаётся позади, и Гарри сваливается в высокую траву, ломая стебли цветов, в его голове только муть сонливости.
В этом сумеречном состоянии не то бодрствования, не то сна, Луи ловит его в сети разговора.
— Так что за кошмары тебе снятся?
Между зубов зажат длинный стебель травинки, ноги согнуты в коленях, у дерева неподалёку за спиной Луи привязана лошадь — не хватает лишь широкополой шляпы ковбоя, чтобы дополнить образ.
— О, умоляю, — сонно тянет Гарри, закрывает глаза в попытках отгородиться от послеполуденного света и назойливого интереса.
Но Луи — клещ. В голубых глазах ясно видно беспощадность, с какой он будет требовать ответа.
— У меня нет шансов отвертеться?
— Ни единого.
Если бы в запасе у Гарри были какие-то трюки, он обязательно пустил бы их в ход, настолько сильно не хочется говорить о своих снах. Но они не за стойкой бара в Столице, и Гарри не может просто предложить Луи минет, чтобы отвлечь внимание от разговора.
— В основном мама, — сдаётся он. — Не воспоминания, а какие-то ужасающие картинки. Может они что-то и значат, но я не понимаю.
После отхлынувшего адреналина поездки мысли густые и вязкие. Гарри, словно муха в меду, еле ворочается сам. И еле ворочает языком.
— У вас сложные отношения?
Вода в реке неподалёку от них горько пахнет тиной, но под спиной Гарри и вокруг полно полевых цветов. Он садится, копируя позу Луи, и пытается выглядеть увлечённым их дикими соцветиями, отвечая:
— Более чем.
Наедине с Луи в этом почти диком месте Гарри предпочёл бы более приятный разговор. Но Брайс с её вовлечённостью в семейные дела Стайлсов и трезвым взглядом на родственные неурядицы далеко. Их с Гарри режимы больше не совпадают, и созваниваться становится всё труднее день ото дня. А Луи рядом. С Луи можно поделиться проблемами.
— Тогда понятно, — Луи похлопывает его по лопатке. Пальцы проходятся по коже, оставляя тлеющее тепло, ощутимое даже сквозь ткань футболки. — Ты в доме, где она выросла. Пытаешься понять, какой была мама в твоём возрасте, увидеть другую её сторону, не только родительскую.
Гарри удивлённо пялится на друга, не пытаясь скрыть своих эмоций, уважительного восхищения.
— Подсознание боится смены позиций, вот и всё.
В наступившей паузе слышно пение птиц, звук плещущейся в реке рыбы. Гарри улыбается, потому что чувствует наконец сильное плечо рядом. В рассуждениях Луи он находит успокоение, в его желании стать ближе — гарантию поддержки.
От затянувшегося молчания всё же становится неловко. Луи отворачивается, срывает несколько сухих травинок, ломает их в мельчайшие щепки. Возможно рассуждает, что бы ещё сказать, чтобы заполнить паузу, но когда открывает рот, Гарри его опережает:
— По психологии книги ты тоже читал?
— Кучу.
Они оба смеются. Гарри чувствует, будто некая дверь между ними приоткрывается и в неё, словно в хранилище тайн, сыпется их смех. Он позволяет себе толкнуть друга плечом, и прикосновение получается таким естественным, таким правильным, что сомнений не остаётся — они друзья.
О чём он тут же косвенно упоминает:
— Я зря выбрал в друзья местного умника.
— Ты не выбирал, на самом деле.
Луи подтверждает кивком, хитро прищуривается. Гарри кажется, что они знакомы века, хотя прошло лишь несколько недель. Словно вечность.
И он не отказался бы от ещё одной.
ღღღ
Витки мелодии, как движения в танце — резкие, отрывистые, а главное проникающие в самую глубину сна. Они стучат и стучат, ломают кирпичные стены сновидений, чтобы забраться ещё глубже. Туда, где затих разум. — Да какого чёрта! — ругается Гарри, когда музыка всё-таки добирается до разума, вкручивается штифтом и будит. — С утра пораньше. По-стариковски ворчать он перестаёт сразу, как только вновь, в очередной раз видит на дисплее простые буквы, складывающиеся в самое несложное слово “мама”. Он так и не берёт трубку. Откладывает телефон подальше под подушку, а сам садится в ещё тёплой кровати и свешивает вниз ноги. Из глубины постели доносится приглушённый зов сотового. Все эти дни она звонит и звонит, и игнорировать становится всё труднее. Что-то есть за маминым звонками: с такой настойчивостью не интересуются состоянием здоровья. У неё серьёзный разговор. Но какой бы важный он ни был, прямо сейчас Гарри чувствует, что не готов к нему. Поэтому он оставляет свой телефон давиться всё звучащей мелодией звонка и уходит на кухню, чтобы сделать себе чашечку прекрасного чая. Луи научил его как. На ночь в гостиной осталось приоткрытым окно, Гарри чувствует это сразу, стоит переступить порог своей спальни: по ногам дует холодным утренним сквозняком. И видимо от него же дверь на чердак оказывается открыта. Она едва заметно движется, поскрипывая. У Гарри по спине бегут мурашки от холода и страха одновременно. Он озирается по сторонам, в поисках припозднившегося ночного чудовища, но никого не обнаруживает. И как самый типичный герой фильмов ужасов отправляется закрывать пугающую его дверь. Когда ладонь ложится на покрытое лаком дерево, и он готов закрыть её, ранний свет, проникающий в узкое чердачное окно, вдруг расчерчивает перед ним ту картинку, о которой большую часть времени Гарри отказывается думать: он видит медицинские приборы, которые использовал дедушка, борясь с болезнью. И которые не помогли. Против воли Гарри заходит на чердак. Там всё также пыльно, но уже более просторно, после того, как они с Луи сожгли всё лишнее. Теперь было бы хорошо увести это оборудование. Может быть отдать Лиаму? Или просто выбросить. Лишь бы от Гарри подальше. В круглое оконце видно сад. К сожалению, не посаженный на днях огород, Гарри хотел бы полюбоваться на него сверху. Но из зарослей высокой травы выглядывает мраморная статуя фонтана, серо-зелёная от наросшего на ней мха. Ему интересно, любил ли дедушка сидеть у холодных и влажных камней в самые жаркие летние дни? Гарри опускается на пол, кладёт локти на выступ под окном. Ему хочется вспомнить своё единственное лето здесь, увидеть в своей памяти дедушку, живого, разгуливающего по своему аккуратному тогда саду. Но нет, ничего. Как ни пытается он оживить свои воспоминания, более реальными они не становятся. Отчаяние от бессильных попыток заставляет Гарри отвернуться от сада и от дедушкиного прошлого, и тем самым приводит его к прошлому другого человека. Взгляд натыкается на оставленный здесь чёрный сундучок. Принадлежащий когда-то без сомнения юной Энн. Гарри тянет его к себе, стараясь не думать о маме. Он помнит, что так и не смог открыть крышку и заглянуть внутрь, и сейчас надеется, что техническая задачка отвлечёт его от хмурых мыслей, одолевающих с утра. Пальцы скользят по холодной поверхности бездумно: замок слишком хитрый, и единственное, что сможет открыть его — это случайность и везение. Гарри разглядывает тонкий узор, раздумывая над тем, что такая вещь достойна Энн и по сей день. На ночном столике герцогини она бы смотрелась так же хорошо, как на прикроватной тумбочке деревенского подростка. Кто бы ни был создателем этого секрета, он был действительно искусен. А потом механизм внутри щёлкает, и Гарри чувствует как крышка под пальцами уходит вверх. Он до конца не понимает, что конкретно сделал, но сундучок открыт и можно разливать шампанское, празднуя победу. Внутри оказывается плотная стопка писем. Желтоватая бумага от времени стала ломкой и хрупкой, поэтому Гарри касается пальцами осторожно. В тишине замершего в неверии чердака она шуршит: свет солнца наконец пролился на старую тайну. Гарри пробегает по строчкам взглядом и в ужасе замирает; он нутром чувствует какими забытыми стали слова, написанные два десятка лет назад. Слова о любви. Пальцы трясутся, когда Гарри разворачивает несколько верхних писем, чтобы убедиться. Это действительно признания для его мамы от неизвестного: каждое начинается с обращения “моя Энн”, а внизу всегда неизменная подпись, по-мужски незамысловатая “П”. В голове колотится барабан, отбивая ритм крови так, что звук заглушает любые мысли. Каждую, кроме одной. Та вопит во весь голос, и Гарри хотел бы чтобы она заткнулась. “П” не может быть твоим отцом, а, Стайлс? — Чёрт! — ругается он сквозь сковавший рот ужас. В горле пересохло, и от этого слово выходит чужим, каркающе-грубым. — Твою мать! Письма уложены обратно трясущимися руками, а сердце никак не желает успокаиваться. Гарри кладёт руку поверх рёбер, боясь, что оно проломит грудную клетку. Потрясение внезапное и слишком сильное. Гораздо больше того, что он мог бы выдержать сегодня утром. В шквале эмоций, смывающих любой намёк на мысли, он чётко понимает только одно — чтобы удержаться на плаву, нужна поддержка. И единственной опорой вдали от Брайс кажется Луи. Гарри подхватывает щёлкнувший диковинным замком сундучок под мышку и вылетает из чердака, рискуя сломать себе шею на лестнице. Ведь Луи его друг.ღღღ
В салоне машины всё так, как он любит: те же кожа сидений и ненавязчивая подсветка приборной панели, тот же аромат духов Брайс. Но Гарри не чувствует тоски, не радуется вновь сесть за руль своей детки. Его пальцы всё ещё дрожат, когда он заводит мотор, в мыслях лишь найденные письма. И продолжают дрожать, когда он снимает блокировку с телефона. На экране высвечиваются несколько пропущенных звонков от мамы и один — от Брайс. Гарри только краем мысли задевает удивление, что подруга не спит в такой ранний час и почему-то хочет поговорить. Но не сейчас. Он занят, погружён в свою странную находку из прошлого, и для настоящего неподходящий момент. Поэтому он оставляет эти вызовы без ответа, а сам набирает Мару. Она берёт тут же, после второго гудка, и Гарри не церемонится: — Доброе утро, — он натянуто улыбается в трубку, надеясь что она услышит улыбку в голосе. — А не подскажешь мне, как найти дом Луи? — Довольно рано для визитов, Гарри, — замечает она. И всё же рассказывает дорогу, несмотря на его опасения так и не спросив, в чём дело. Уже подъезжая к небольшому двухэтажному домику, Гарри задаётся вопросом, почему не поделился с Мару. Он всё ещё рискует разбудить Луи своим известием, но не идёт к девушке, которая не спит. Которая с большой вероятностью однажды станет его девушкой. Гарри оправдывает себя тем, что он уже на месте и не собирается обдумывать тот вариант, в котором он выбрал Луи намеренно. Он тратит какое-то время, чтобы вновь открыть сундучок, и, скользя пальцами по узору из листьев, старается выровнять дыхание. Волнение не лучший помощник при серьёзном разговоре. Когда письма в его руке, всё ещё дрожащей от ужаса перед прошлым, Гарри покидает салон автомобиля. Он хлопает дверью и даже не оборачивается проверить: впервые ему не до собственной машины. Почти грубый, нетерпеливый стук в дверь оглашает сонные окрестности громоподобным звуком. Гарри не пугается его, как пугаются вспорхнувшие из крон ближайших деревьев птицы. Он провожает их раздражённым взглядом и заносит кулак вновь. Но прежде чем удаётся постучать снова, дверь отворяется. Обескураженный вежливой улыбкой женщины, Гарри отступает на шаг назад. — А Луи, — мямлит он, не ожидавший, что откроет мама. — Дома? — Спит, — улыбается она. — А может и нет. Ты стучал довольно громко. — Простите. Гарри проходит в гостеприимно распахнутые ею двери. Джоди ниже него на целую голову и пахнет смесью роз и попкорна. От желания вдохнуть полной грудью аромат родного дома Луи останавливает лишь то, что он и так уже начудил. Тёплая карамель в волосах Джоди та же, что и у сына. Гарри видит абсолютное сходство в высоких скулах и хитрой улыбке. И такое же сходство с маленькой копией Луи. Более злой и агрессивной копией. — Хей, Винс, — здоровается Гарри. В ответ получает лишь высунутый язык и злобный взгляд. Прежде чем Джоди удаётся остановить младшего сына, тот выскакивает в заднюю дверь дома, словно на пятки ему наступают чудовища из кошмара. — Прости, Гарри, — тот даже не удивляется, что мама Луи в курсе, кто перед ней. — С Луи у меня таких проблем не было, но этому ребёнку явно не хватает отцовской руки. Гарри спрашивает скорее из вежливости, чем действительно желает знать: — А где ваш супруг? — Он служит по контракту. Вернётся уже к осени, — отвечает Джоди, когда они останавливаются у подножия лестницы, точно такой же деревянной и покрытой лаком, как и в доме Гарри. — Спальня Луи — первая дверь слева. Былое возбуждение возвращается, и Гарри уже не волнует возвращение отца Луи. Он наспех благодарит Джоди и спешит вверх по ступеням. Поделиться своими подозрениями. Своей убеждённостью. Своей тяжкой ношей. — Доброе утро! Гарри врывается в чужую комнату абсолютно не волнуясь, что может поставить Луи в неловкую ситуацию. Тот спит, и это также верно, как ощущения летнего солнца на коже или шум дождя в ненастный день. Деревенские жители не отличаются столичными нравами. — Ты сошёл с ума, — стонет хозяин комнаты из постели, пытаясь зарыться глубже в одеяло. — Или это мама сошла с ума? — Она, кажется, впускает всех, — соглашается Гарри. — Смотри, что я нашёл на чердаке. Из норы, в которую превратилось одеяло, едва выглядывает нос Луи. Где-то глубоко внутри сверкают его сонные глаза, словно у зверька, потревоженного во время спячки. — Лучше бы этому быть интересным, — сипло ворчит он, и тянет руку из-под одеяла к находке Гарри. Что-то происходит за мгновение, один хлопок ресницами. Гарри моргает, а когда открывает глаза — всё уже кардинально меняется. Сон Луи растворяется в похолодевшем от напряжения воздухе. — Что это, Гарри? — спрашивает он скрипящим ледяным голос, хотя по тому, как перебрал письма и взглянул на каждое и так видно, что он понял. — Это мамины любовные письма, — отвечает Гарри, стараясь игнорировать грубое поведение Луи. — Я думаю, этот “П” может быть моим отцом. — Брось это! — Не понял? — тянет шокированный Гарри. — Я серьёзно! — настаивает Луи. — Не вороши прошлое. — Слушай, — Гарри собирает письма в аккуратную стопку и убирает дальше от Луи. — Ты злишься, что я тебя разбудил? Отбросив одеяло Луи выскакивает из постели, будто не спал в ней безмятежно ещё несколько минут назад, а только и готовился покинуть. — Нет, Гарри, — жестикулирует он. — Чёрт возьми, занимайся огородом! Почему тебе приспичило залезть в прошлое? За время, что он жил в Столице, Гарри привык видеть обнажённое тело, но сейчас вдруг понимает насколько это интимно. Луи его друг и он в белье, но Гарри отводит взгляд так, как никогда не отводил его от полностью обнажённой Брайс. Ледяное напряжение между ними вдруг обращается в огонь неловкости для одного. Сухость в горле мешает продолжить спор. Луи стоит в паре шагов, и Гарри никак не может поднять на него взгляд, так и разглядывает его босые пальцы ног. Знал бы он, что поиски любви приведут к такой плотской жажде, когда отправлялся в это приключение. В пору скучать по Столице. — Я не понял, — наконец выдавливает Гарри, — почему ты взорвался. Уверенности в голосе нет. Её развеяли потрясения сегодняшнего утра, происходящие одно за другим. Гарри только проснулся, а чувствует, что уже устал. Луи же принимает это на свой счёт: сбавляет градус агрессии и уже спокойнее произносит: — Я прошу тебя, — но договорить не успевает. Просьба так и остаётся для Гарри загадкой, потому что Джоди деликатно стучит, прежде чем приоткрыть дверь. — Мальчики, завтрак? Ты останешься, Гарри? — Нет! — резко отрезает Луи. Гарри отшатывается от этого тона и чувствует, словно земля между ними расходится в стороны грандиозной трещиной. Через образовавшуюся бездну он едва слышит голос Луи. — Он не может остаться на завтрак, мам. У него дела. — Да, дела, — на автомате повторяет Гарри бесцветным голосом. Он пытается осознать, поверить в то, что Луи намеренно выгоняет его сейчас. Мешает то ли вера в крепость их едва начавшейся дружбы, то ли осознание того, что Луи хороший человек. Уже у двери Гарри всё же оборачивается в поисках ответа, но видит лишь загорелую обнажённую спину. Луи тянется к телефону, полностью игнорируя приятеля. Словно Гарри и нет.
