The region of the summer stars

      Злость мешает жить. Гарри чувствует кипяток внутри своих вен, когда занимается восходящими ростками посадок или поливает розы. Даже когда встречается с Мару, и за разговорами с ней коротает вечера. Всё это время он кипит от избытка острых, яростных эмоций обиды.       Но всего через несколько одинаковых дней, наполненных успокаивающей деревенской рутиной, он понимает, что на смену гневу приходит новое ощущение. Тянущееся, щемящее глубоко внутри, скрипучее. Гарри старается дышать, как и прежде, но кислорода не хватает. Даже в центре его просторного двора, под бескрайним куполом голубого летнего солнца он не может сделать и одного вздоха без ощущения стянутости в грудной клетке.       И тогда он понимает, что возможно скучает по Луи гораздо больше, чем мог бы предположить.       В его жизни набирается уже приличная компания людей, которых не хватает изо дня в день. И если в случае с Пенни или Брайс сделать практически ничего нельзя, то Луи рядом, всего в нескольких милях. С ним можно попробовать помириться.       Но каждый раз, когда Гарри кладёт ладонь на дверную ручку автомобиля в его памяти всплывает грубость Луи, его необъяснимое поведение. То, как прямо и без сожаления он выгнал Гарри из своего дома. Желание выяснить причину такого поведения отступает, и только эхо злости ещё какое-то время звучит внутри.       Во власти Мару всё его время, но мысли то и дело возвращаются к ссоре с Луи. Её внезапность или то, что причины скрыты от Гарри — что-то не даёт покоя. День за днём он перемалывает случившееся, обрушив на сестру Себастьяна шквал своих эмоций. Они не поддаются укрощению и не иссякают.       До того дня, в который Найл появляется на его пороге. В подаренной кофте, с мальчишеской беззаботной улыбкой на губах. Весь пропахший запечёным сахаром и взбитыми сливками.       — Слышал, ты потихоньку превращаешься в отшельника, — говорит он, оглядывая Гарри, в натянутых до локтей резиновых перчатках.       — Это не так, — возражает уже по привычке Стайлс. Он делает это на автомате, не обдумывая, несмотря на то, что последнии пару вечеров у него появляется похожая мысль. — Я просто облагораживаю участок.       — О, я вижу, — тянет Найл.       В воздухе стоит горькая вонь потревоженной плесени и застоявшейся воды. Гарри, в своих самых нелюбимых джинсах, сидит на сером, облепленном мхом ограждении. Пытается привести в порядок фонтан: ему хочется вернуть камню белый цвет, а воде — кристальную прозрачность.       — Ты проделал отличную работу. Но знаешь, — Найл оборачивается, глядя на виднеющийся за стволами деревьев огород, потом внимательно оглядывает поблёскивающие стёкла теплицы, в которой уже появились из земли зелёные листочки роз. — Отдыхать тоже нужно, что скажешь?       — Я не устал.       — Да ладно, Гарри, — Найл брезгливо присаживается рядом, задирая края кофты как можно выше. — И что, нет ни одного шанса убедить тебя?       Отрицательный кивок ему ответ. Гарри даже не поднимает головы, полностью поглощённый своим делом. Ведь если тереть с усердием, то и мешающих мыслей в голове становится меньше. То, чего ему не хватало последнии несколько дней.       — А если я скажу, что это будет огромный костёр? И мы что-нибудь на нём пожарим?       Только тогда Гарри наконец смотрит на него.

ღღღ

      Гнев Гарри всё ещё не улёгся, когда Луи садится рядом. Было бы глупо предполагать, что на сегодняшней встрече друзей его не окажется. Поэтому Гарри так не думал. Он вообще старался не вспоминать о существовании своего кажется друга.       Но теперь Луи сидит рядом. Сквозь ткань джинсов Гарри чувствует тепло его тела. После ссоры быть вот так близко, прижимаясь бедром к нему, в тишине глядя на огонь, странно.       Наверное Луи тоже не по себе. Он прочищает горло неуверенным покашливанием и произносит:       — Привет.       Искры, которые мечут языки пламени, разлетаются в разные стороны, словно напуганные светлячки. Гарри провожает их высоко в тёмное ночное небо взглядом, стараясь отрешиться от всего. В его теле полно жара от костра, и именно его хочется чувствовать, а не пламя обиды и злости.       — Вечером ты более общителен, чем по утрам?       — Гарри…       Луи теряется. Пощёлкиванию прогорающих веток в костре и безмятежной болтовне друзей вокруг не скрасить паузу между ними. Луи не знает, что сказать. Гарри не хочет говорить ничего.       — Прости меня за некрасивую сцену, — лучшее извинение, которое он мог бы произнести. Коротко и по существу, а главное, Луи сам понимает и признаёт, что его поведение было недопустимым. Гарри ничем не заслужил такого отношения.       Вид разгорающегося всё ярче костра больше не увлекает. Тоска по другу чувствуется острее, когда Гарри слышит его голос совсем рядом, когда такой приятный запах Луи перемешивается с ароматом сгоревших в огне веток и свежестью ночи. И никуда не деться от этих эмоций, несмотря на то, что горькое послевкусие ссоры скопилось под языком и мешает сдвинуться вперёд. Мешает продолжать с того уровня, на котором они остановились.       — Я должен был среагировать на твою находку совсем по-другому, — голова Луи опущена вниз. Он тоже не отводит глаз от костра, но лишь потому, что боится смотреть на Гарри. В глазах полыхают яркие отблески, но даже они не в силах скрыть вину. — Я знаю, что это не оправдание моей грубости, но у меня даже не было времени обдумать всё. Ты разбудил меня этими письмами, словно ледяной водой полил.       Звучит правдоподобно, и в голосе достаточно раскаяния. Гарри улыбается краем рта, радуясь, что всё возвращается на свои прежние места. Луи нужен ему рядом как друг, потому что несмотря на пасторальные пейзажи и уединённое расположение фермы — выживать тут в одиночестве трудно.       — Я сожалею, что накричал на тебя, но от своих слов не откажусь, — Луи поднимает взгляд от языков пламени и обжигает им Гарри. Внутри упорство и уверенность, которым нет объяснения. — Брось копаться в прошлом.       Всё вновь рассыпается, как подсохший песочный замок от порыва ветра. Гарри кажется, что он никогда не сможет удержать эти крупицы песка в ладонях — Луи загадка для него.       — Ты серьёзно? — удивление и злость разрывают пополам. Гарри не знает, какой из эмоций хочет отдать предпочтение, и может ли. — Кто ты такой, чтобы говорить мне забыть о своих корнях? Я хочу знать правду.       Кажется, это всё-таки злость.       — Просто в твоей жизни есть отец, — мышцы в напряжении. Желание быть понятым приводит их в тонус. Гарри сжимает кулаки, пытаясь казаться спокойным, и они дрожат. — Ты не знаешь, как это — быть безотцовщиной.       — Лучше бы не было, — себе под нос шепчет Луи. Так тихо, что слова улетают вместе с искрами, и Гарри не уверен, что расслышал их правильно. — Себ!       Луи делает то, от чего сдерживает себя Гарри: он поднимается на ноги, оканчивая разговор. Ветер меняет траекторию и сдувает жар костра в их сторону. Гарри прикрывает глаза на миг, прячась от въедливого дыма, а когда открывает их вновь, Луи уже уходит.       Возмущение растёт: друг вот так просто отворачивается от него, не стараясь понять и не желая быть понятым сам. Силясь понять, Гарри впадает в угрюмое молчание, которое всегда приходит на смену ссорам. И улыбка застывшего над ним Себастьяна не способна прогнать это настроение прочь.       — Я присяду?       Брат Мару указывает на место, ещё минуту назад занимаемое Луи. Сейчас он стоит поодаль, уговаривая Найла и Лиама на что-то, — Гарри не слышит издалека его слов, лишь обрывки голоса.       Безразличное пожатие плеч Себастьян принимает за согласие. Присаживается рядом и говорит:       — Сейчас они уйдут.       Гарри ничего не понимает, но Луи утаскивает за собой остальных друзей, и по мере того, как они удаляются всё дальше от костра, до него доходит.       — Он обсудил с тобой причину нашей ссоры, — не спрашивает он. Констатирует известное.       — Послушай…       — Да чёрта с два я буду тебя слушать! — теперь Гарри действительно вскакивает на ноги. Ему больше не приходит в голову сдерживаться, он наконец обижен настолько, чтобы разругаться со всеми, кто посмеет сейчас приблизиться. — Я не в курсе, почему он повёл себя со мной, как последний мудак, но знаешь ты! И я ещё должен слушать? Катитесь оба!       Жестом Гарри отрезает любые попытки Себастьяна заговорить с ним и разворачивается на пятках, оставляя в земле рытвину. Его гнев полыхает не хуже костра, и жар больше не опаляет. Гарри и сам горит.       — Тебе придётся выслушать меня, — Себастьян ловит за локоть и поворачивает к себе. В его пальцах удивительная сила. Гарри морщится от причиняемой боли и убеждает себя, что не произнесёт ни слова: если уж Себ так хочет говорить, пусть говорит.       Они возвращаются на свои места. Гарри — с неудовольствием и едва сдерживаемым раздражением. Себастьян — с надеждой достучаться.       — Слушай, — он смотрит в огонь, также, как Луи несколько минут назад. — Что, если отец разочарует тебя?       Пламя притягивает взгляд, как нечто волшебное, не из этого мира. Должно быть так проще делиться, разглядывая языки огня. Можно представить что каждое твоё слово не имеет отношения к реальности.       — Как такое может быть? — удивляется Гарри. Эта речь начинается абсолютно не с того, чего он ожидал: Себастьян не оправдывает Луи, не пытается внушить Гарри чувство вины. — Всё, что угодно, лучше незнания.       Спустя всего одну фразу Гарри понимает, что Себастьян рассказывает свою историю.       — Моя мать была изнасилована, Гарри.       Он смотрит в огонь, созерцает плавные линии, движение искр, улетающих высоко-высоко. Если бы не голос, расколовший сегодняшний вечер для Гарри на “до” и “ после”, он мог бы подумать, что Себастьян ушёл слишком глубоко в свои мысли и забыл о его присутствии.       Но нет, он здесь.       — Их было трое. Ублюдков, для которых человеческая жизнь ничего не значит, — волны света на его лице смешиваются с темнотой ночи. Гарри пытается отвернуться, но не может. Его закоротило. Он застыл, глядя в чёрные глаза Себастьяна, в которых нет ничего, кроме огня. — Они оказались в наших краях проездом, в своём наркотическом и кровавом трипе.       Пальцы дрожат. Любая мысль — желанная, лишь бы не думать о хрупкой Робин в такой дикой, адской ситуации. Гарри вдруг душит умиротворяющий запах костра. Душит эта спокойная ночь. Он в порядке, и быть счастливым не дают какие-то глупости, в то время, как она ломалась раз за разом, пытаясь подняться на ноги после такой трагедии.       — Она выжила, Гарри, — Себастьян смотрит на него. Лучше бы он этого не делал. К горлу подступает неприятный комок тошноты и страха, желание оттолкнуть ситуацию, забыть обо всём сказанном сегодня. — А потом выжила вновь, узнав, что внутри неё ребёнок одного из них.       Фотография, что теперь висит у Гарри в гостиной. Улыбающаяся Робин с круглым беременным животиком и дедушка. Теперь он видит мрачную тень, упавшую на них. Теперь её слова о том, что для Гарри это воспоминания о семье, а для неё — о боли, наполняются смыслом. Теперь он верит, что для неё это было по-настоящему трудное время.       — Я бы не хотел знать, кто мой отец, — сознаётся Себастьян. — И я не говорю, что твоя ситуация настолько же отвратительна. Вероятность этого крайне мала. Я просто прошу тебя задуматься о том, что ты можешь докопаться до правды, которая тебя не устроит.       — Я понимаю.       Они несколько минут сидят в тишине, и только ветки в костре потрёскивают. Гарри вздрагивает каждый раз, когда раздаётся этот живой, громкий звук. Ему страшно и нечего сказать. Он даже головы не может повернуть в сторону Себастьяна.       Образ Робин он гонит от себя ещё упорнее.       Со смешками и громкими голосами, тревожащими ночь и оцепенение, в котором застыл Гарри, словно насекомое в янтаре, возвращаются парни.       — Мне…       — Не говори, что тебе жаль, — прерывает его Себастьян. Гарри требуется вся его выдержка, чтобы посмотреть на друга. — Мы это пережили.       Его улыбка доказывает произнесённое. Она настоящая, полная спокойствия и отрешённости. Гарри лишь кивает в ответ. В горле застыл ком отвращения к себе: теперь он ясно видит, каким дураком кажется людям, вроде Себастьяна, тем, кто соприкоснулся с настоящей болью. Чего может стоить его обида на маму, заменившую своё внимание кредиткой?       Ничего.       — Луи, — зовёт он одного из своих друзей, решив забыть про мелкие ссоры и обиды. Сегодня он выше любых своих мелочных эмоций. — Отвези меня домой, пожалуйста.       — Но ночь только началась! — пытается возмутиться Найл. Себастьян уводит того прочь, оберегая и без того растревоженные нервы Гарри от его назойливости.       Луи подходит ближе, заглядывает нерешительно в глаза. Видимо то, что он там обнаруживает, заставляет отбросить вопросы. Он проводит по предплечью Гарри рукой, стараясь обратить на себя внимание, и тот вздрагивает, потерянно смотрит в ответ. Луи говорит всего одно слово, позволяя Гарри остаться в его коматозе.       — Пойдём.

ღღღ

      Свет фар тянется по дороге впереди автомобиля, словно убегая в ночную тьму. В ней он теряется, будто и не было, исчезает, как в трепещущей пропасти из темноты. В голову Гарри приходит мысль: что, если придётся идти одному сквозь недружелюбные завесы ночи? Он с лёгкой дрожью отворачивается от окна, представив, как тьма засасывает всё глубже в бездну и он летит вниз.       К счастью, на водительском сиденье Луи. Так близко, что его естественный запах, наполненный сегодня ароматным дымом от костра, обволакивает Гарри, успокаивая. Сейчас Луи не выгонит его прочь, и это также ясно, как то, что через несколько часов придёт утро и разгонит мрак.       — Значит, ты не знал, о чём хотел поговорить со мной Себастьян, — прерывает Гарри молчание, наполняющее салон. Луи вздыхает, и вздох этот эхом бьётся об обшивку.       — Он лишь сказал, что есть урок, который лучше выучить на ошибке друга, — Луи даже не поворачивает головы, смотрит только на дорогу. — А не совершать собственную.       Гарри хочет внимания. Сегодня ему как никогда требуется тепло Брайс, её нежные руки вокруг его тела. Крепкое успокаивающее объятие.       История, рассказанная Себастьяном у костра, сломала устоявшуюся точку зрения, разрушила отношение Гарри к Робин и его собственные чувства по поводу поисков отца. Теперь внутри — жалость и страх. Любопытство исчезло в водовороте ужасных картинок, принесённых воображением.       Но есть и капля хорошего в сегодняшнем тяжёлом вечере — расположение Луи вернулось к нему. И собственная злость рассеялась так кстати. Их дружба продолжается, и, как кажется Гарри, становится чуть крепче.       Для проверки он протягивает руку и касается локтя Луи. Кожа нежная, горячая от солнца. Гарри закрывает глаза, пытаясь представить, будто это прикосновение — нечто большее. Такое необходимое ему объятие.       Распахнуть их тут же заставляет удивление. Луи отрывает одну руку от руля и сжимает его пальцы в своей ладони с той долей силы и ободрения, которое позарез нужно Гарри. Он пытается сложить губы в улыбку благодарности, но получается лишь кривая сломанная линия. Тем не менее, Луи этого хватает: он тянет Гарри ближе к себе и пытается, насколько это возможно за рулём автомобиля, обнять.       Носом Гарри утыкается в сгиб его шеи и глубоко вдыхает воздух, вместе с запахом друга. Его трясёт после рассказа Себастьяна: хочется выбросить из головы выдуманные картинки тех зверств, о которых он говорил, или окунуться в тьму беспамятства, чтобы не прокручивать воспоминания о тусклых улыбках Робин, о тех словах, что она произносила о прошлом. Гарри не хочет знать эту историю.       Но уже слишком поздно. Она внутри. Она отравляет Гарри всё сильнее с той каждой минутой, что он предаётся ей.       — Слушай, — шепчет Луи ему в волосы. — Я не знаю, о чём шла речь, но если это обо мне… Ты не должен так убиваться. Я больше не буду мудаком с тобой, я обещаю.       Гарри мелко трясёт головой в отрицании. Он бы прижался ещё крепче, но это невозможно. Поэтому силой заставляет себя вернуться на место, и только его рука остаётся в ладони Луи. Этого тактильного контакта он не может себя лишить.       — Это не из-за тебя, — произносит Гарри. — У нас всё хорошо.       И это действительно так. Гарри больше не боится выглядеть глупо перед Луи. Не боится, что тот может его неверно понять.       С этого момента между ними вообще больше никогда и ничто не будет неправильно.