The region of the summer stars

      — Би!       Гарри растягивает губы в улыбке, слегка отрепетированной, слегка лицемерной. Но на самом деле, несмотря на бешеный стук сердца в грудине он и правда рад её видеть.       Расстояние, что разделяет их, не позволяет почувствовать запах её кожи, стойкий аромат духов, по которым он так скучал.       — Брайс! Я так рад! — лихорадочно машет Гарри рукой, словно она могла бы его не заметить. Нет, она видит. Это читается в словно вырезанных из камня чертах.       — Да? А по лицу не скажешь.       Слишком хорошо его знает, чувствует, как дикая кошка, ноты страха в запахе своей мышки. Гарри нервно сглатывает, готовясь к головомойке, но чем ближе она подходит, тем бледнее становятся эти ощущения.       Всё заканчивается объятием, настолько крепким и горячим, что оно выжигает недоверие и претензии. Остаётся только близость, которой они были лишены долгое время.       — Господи, — шепчет Гарри уже безо всякой лжи, вдыхая запах её рыжих волос. — Я действительно смертельно скучал.       Они не разжимают объятия и на целую минуту с удовольствием погружаются в поток беззвучных воспоминаний. Огни Столицы, её пахнущие алкоголем и сексом улицы текут по венам Брайс, по её рукам, наполняя Гарри забытыми ощущениями. В то время, как сам он вместе с дыханием отдаёт ей деревенское лето: солнце, цветы и тугой восторг от ударившего в лицо горячего воздуха.       — Ты ведь приехала не для того, чтобы меня ругать, — словно уличённый в проказе ребёнок переживает Гарри. Брайс гладит его своим звонким смехом, которого он лишился по собственной воле.       — Я без тебя спать не могла, — пеняет она, но пухлые губы с толстым слоем алой помады улыбаются. — Но вообще-то я здесь по более серьёзному поводу.       Гарри хочет узнать больше, но за спиной слышится деликатное покашливание, и приходится отложить расспросы. Он отпускает наконец Брайс из своих объятий, но только для того, чтобы за талию прижать к себе. Чтобы друзьям было лучше видно её.       — Это моя Би, — не без гордости объявляет он.       Взгляд Луи не отличается особенными эмоциями: чуть заинтересованность, малость восхищения красивой девушкой, толика зависти наверное. Гарри хочет её там видеть. Найл же напротив, словно сгорает и возрождается заново при каждом вдохе, который делает Брайс.       — Я Брайс, — улыбается она, уничтожая последние крохи сдержанности. Найл с трепетом касается протянутой ладони, пожимая ей руку, и Гарри начинает волноваться о нём.       Впрочем, стоит её прикосновениям прекратиться, как на побледневшие щёки возвращается румянец. Пока она знакомится с остальными друзьями Гарри, Найл начинает дышать.       — Би, а как ты нашла это место? — отрезая восторги и лесть друзей, спрашивает Гарри. Она оборачивается, и Гарри вновь удивляется, какой красивой его подруга кажется что в свете тусклых клубных огней, что в лучах ярчайшего солнца.       — Пенни, — признаётся она. — Сказала, что если спросить у местных о ферме Стайлса, то мне очень быстро укажут путь.       Удар её кулака приходится в плечо. Гарри морщится и бросает взгляд почему-то именно на Луи: тот впервые выказывает настоящую заинтересованность. Теперь его голубые глаза смотрят на Брайс по-другому. Не так безразлично, возможно.       — Столько лет вместе, а я не знаю, что у тебя есть ферма, — от её гнева Гарри становится жарко. Он оттягивает футболку пальцами от шеи, надеясь, что так сможет глотнуть больше кислорода. — Чёртов лжец!       С некоторых пор это слово стало болезненным для Гарри. Брайс ещё не знает, к каким умозаключениям он пришёл и кем теперь себя считает, но даже вылетевшее вот так ненамеренно из её рта, оно всё равно проходится по нервам. Поэтому он возвращается к разговору о Пенни, чтобы сгладить возникшие углы и постараться остаться без повреждений.       — Но всё же расскажи мне, Би, как у Пенни дела, — просит он, сжимая её ладони в своих. Ему хочется касаться и касаться подруги. Он голоден.       Брайс выглядит немного виноватой, когда отвечает:       — У неё всё прекрасно, честно говоря.       Они действительно попрощались тогда в Столице, когда Гарри принял решение вернуться в деревню. Или ещё раньше, в его машине, когда он только вёз её в большой город. Теперь же стало абсолютно ясно, что это было правильно и своевременно. Что это работает.       Гарри испытывает искреннюю радость от осознания, что Пенни наконец живёт полной и счастливой жизнью, не оглядываясь назад. Пусть даже это значит, что она не оглядывается на него.       Однако Брайс очень быстро заставляет его забыть обо всём на свете. Она вдруг прижимается к его груди, вспомнив причину, по которой проделала весь этот путь.       — Ох, Облачко!       Гарри оставляет без внимания смешок, которым Луи сопровождает его прозвище, и полностью концентрируется на Брайс. Она слегка дрожит, поднимая к нему голову.       — Мама искала тебя, — шепчет она. Глаза расширены от ужаса и непонимания.       Гарри чувствует как его сердце ухает в бездну. Теперь он понимает насколько глупым и слабовольным было игнорировать её звонки: никогда ещё Энн не останавливалась. Ни перед чем.       — Она вломилась в нашу квартиру, — продолжает Брайс, а сердце Гарри летит всё ниже, проламывая барьеры каждого из кругов ада. — Я не знаю, что ей нужно, но тебе лучше выяснить это. Как можно скорее.       Гарри не может ни возразить, ни согласиться. Эта новость шокирует его, ломает с таким трудом и трепетом построенную реальность. Мама вновь врывается в налаженную жизнь, а он даже не знает пока для чего.       И лишь вопрос времени, когда она найдёт его на семейной ферме.

ღღღ

      Заботы, какой он окружает Брайс, не удостаивается больше никто. Гарри придерживает её за локоть на каменистой тропинке к дому, задерживая дыхание при каждом её шаге. Она вновь в его руках, горячая и живая, не зыбкое прозрачное воспоминание, и одно лишь это делает сегодня счастливым.       Тонкие каблуки туфель стучат по камням, как капли первой весенней капели. Брайс выглядит чужой в этом месте, но картинка обманчива. Правдивыми кажутся лишь ощущения: звук её шагов подходит ферме, горячая вода под пальцами и восточный пряный запах — Гарри.       Коварная выбоина в камнях никуда не делась: за время жизни на ферме Гарри научился её избегать. Переступать или обходить подлое место стало привычкой, которой, к сожалению пока не обладает Брайс. Её ступня попадает в ловушку, и вся она скользит, но к счастью две крепкие ладони вовремя успевают подхватить. Гарри никогда не позволит ей упасть.       — Как ты?       Брайс хватается двумя руками за его плечи и встаёт более или менее крепко на ноги. Пока Гарри думает о том, что ей точно нужна другая обувь, она пялится вверх.       — Небо очень высоко, — не выпуская его из своих объятий произносит Брайс. Гарри тоже поднимает голову.       — Это верно.       Для него низкое столичное марево давно в прошлом, забылось, а к высокому кристально-голубому куполу уже привык. Полные восторга слова Би заставляет его взглянуть на небо по-новому. Взглядом столичного жителя, которого, Гарри казалось, он лишился.       — Однажды я споткнулся в этом же месте, — он возвращает их обоих из небесной выси на грешную землю. — Разбил себе колени в кровь.       Ещё медленнее, чем прежде, они продолжают двигаться к дому. Брайс опирается на его руку, ступает осторожнее.       — Ты и правда здесь рос?       — Нет, был всего раз, — Гарри сразу лишает её иллюзий про своё детство и рассказывает правду. — Здесь росла мама.       В доме царит полумрак, в котором угадывается приближение вечера. Гарри с удовольствием распахивает перед Брайс двери, ведёт её сквозь гостиную в кухню. Ему приятно видеть одобрение в глазах подруги. Би комфортно в доме: об этом говорят скинутые у порога туфли и раскованные прикосновения пальцев.       — У тебя появились друзья здесь, — она не спрашивает, судит по тому, что увидела при встрече на площади.       Возможно в её голосе есть немного подозрения и даже толика печали, ведь в Столице Гарри держал своё сердце закрытым для всех, кроме неё.       — Да, и на самом деле много, — с улыбкой Гарри думает о Себастьяне и Найле, о спокойном молчаливом Лиаме и загадочном Зейне. — Есть даже один лучший. Кажется.       Упомянув Луи он вдруг тушуется, замолкает. Он не уверен, что можно судить о нём, как о лучшем друге.       — Хотя тут конечно всё сложно, — в итоге признаётся он Брайс.       — А любовь?       Би знает его достаточно хорошо. Гарри не включает на кухне свет, пытаясь уберечь остатки своих мыслей в лёгкости вечера, но Брайс, как и Луи, читает его, словно раскрытую книгу.       — Ты ведь за этим приехал.       — Отчасти, — Гарри соглашается, но так, будто это не важное, не главное для него. Туманит ответ безразличным пожатием плеч. — Есть одна девушка. Она хорошая. Душевная.       С Брайс будто слетает всё лишнее, то, что давило и жгло. Она улыбается по-настоящему светло, разгоняя сумерки по дому клочками.       — Как же я рада это слышать! — облегчение ощущается даже в прикосновении пальцев, когда Би сжимает его руку. — Я так боялась, что ты будешь долго отпускать Пенни. Не хотела, чтобы ты хандрил.       Гарри скучает по ней, но лишь как по другу, и с каждым днём всё меньше и меньше.       — Она в порядке? — в чайнике почти нет воды, и он наливает полный, прежде чем поставить на плиту.       — Более чем, — уверяет Брайс. Она садится за стол, закидывает одну ногу на другую, оголяя бледную кожу бедра с точками родинок. Изящно, как часть Столицы, случайно застрявшая на его кухне. — Она движется вперёд.       В молчании, за которое Брайс пытается разглядеть в лице Гарри отсутствующую там ложь, а он осознаёт, что не страдает по Пенни, чай оказывается разлит по чашкам. Только когда Гарри усаживается напротив Би за стол, он спрашивает:       — Как думаешь, чего хочет мама?       Би отпивает мелкий глоток, тянется за сахарницей, которую Гарри подвигает по привычке. Она та ещё сладкоежка.       — Не знаю, — белые крупинки ссыпаются в кружку, и Брайс задумчиво размешивает. — Но выглядела она очень решительно.       Задняя дверь скрипит, медленно приоткрывается. Мару прерывает их разговор покашливанием. Тихим и извиняющимся.       — О, Мару, здравствуй! — Гарри тут же встаёт, чтобы уступить ей свой стул. Он рад видеть сестру Себастьяна — это шанс показать Брайс ту самую девушку. — Чаю?       — Я надеялась, что ты дома, — Мару неловко садится, от чая не отказывается. Чашка Гарри сдвинута в сторону и вновь остывает.       — Вы тут совсем не запираете двери, — удивлённо качает головой Брайс, скрытно разглядывая новую знакомую. Гарри отрицательно машет головой, а улыбка так и светится на лице.       Платье шелестит с тем дорогим и сексуальным звуком, с каким должно, когда Би меняет позу. Мару смотрит с благоговением, но в её взгляде всё равно нет того слепого раболепства, которое вызвала Брайс в Найле. Чему Гарри рад: последнее, что им нужно, так это чтобы Мару сравнивала себя с красавицей из Столицы и унывала.       — На самом деле тут не от кого прятаться, — Гарри ставит перед Мару чашку. Чуть больше заварки, чем другим. Сахар девушка не кладёт. — Это Брайс, моя подруга.       Мару поправляет очки, но тут же вытягивает руку для приветствия. Улыбка доброжелательная и открытая, развеивает последние опасения Гарри.       — Чем ты интересна? — прежде чем он может по-настоящему легко вдохнуть, выдаёт Брайс.       — Би! — Гарри приподнимает брови и готов извиняться, но Мару кажется воспринимает этот вопрос абсолютно нормально.       — Нет правда, — рука девушки оказывается в ладони Брайс. Она сжимает, давая понять, что не имеет за душой камней. — Гарри никогда просто так не впускает девушек.       Она говорит не об открытых дверях, и это очевидно для каждого за столом. Гарри пробирают мурашки, когда он думает об этом. Столько красивых тел в его кровати бесчисленное количество ночей, столько перецелованных губ за прожитые в Столице годы. И лишь Брайс осталась с ним рука об руку.       Пенни, подобна осеннему листу: замёрзшая, пронеслась в вихре по его жизни, чуть задев скукоженными, изуродованными холодом краями. Мару ещё здесь, как весеннее тепло, воцарившееся после зимы: она греет его душу надеждой. Брайс же отличается от них обеих, даже в тот момент, когда так неумолимо похожа: она — память о летней ночи. Она останется навсегда.       — На самом деле Мару очень музыкальна, — хвастается Гарри. — А также невероятно стеснительна. К сожалению, она поёт лишь для очень узкого круга лиц, хотя я уверен, что выйди они за эти границы, — он метнул укоризненный взгляд на девушку, — музыкальный фестиваль был бы у неё в кармане.       — Да? — оживляется Брайс. — Ты пишешь песни сама? А на чём играешь?       Гарри видит связывающую их нить интереса и больше не вмешивается в разговор. Только подвигает печенье Эвелин, оставленное для него Найлом, поближе к девушкам.

ღღღ

      Ночь съедает день, наполненный присутствием Брайс, но она никуда не исчезает. С Гарри остаются тепло её кожи и аромат духов. С влажных волос капает прохладная вода, оставляя на фиолетовых простынях пятна более тёмного цвета.       Она отказывается ложиться в другой комнате. Только вместе с Гарри, как они привыкли спать в Столице. Он возмущается лишь для вида, и сдаётся очень быстро: всё-таки разлука была долгой и теперь каждая секунда рядом с ней ощущается благословением.       В тепле объятий сон очень быстро настигает Гарри. Его обвивают не её тонкие пальцы, а морочащие разум петли сновидений. Он не просто засыпает, а проваливается в яму черноты.       — Гарри, эй, — шёпотом зовёт Брайс. Она ворочается под боком, горячая и почти полностью обнажённая. — Гарри.       — Ну, — мычит он сквозь дрёму. В голове матово-чёрная дымка сна, но голос Брайс проникает сквозь неё, не позволяя разуму отключиться до утра.       — Я не могу уснуть, — шепчет подруга. Под ними скрипит матрас, когда она ворочается в попытках найти более удобное положение. Но не дискомфорт мешает погрузиться в сон вслед Гарри.       — Другой режим? — понимающе хмыкает Гарри.       Он и сам долгое время привыкал к тому, что ночь — время сна и отдыха, а не безудержного пьяного веселья. Но физический труд в огороде и саду сделали своё дело: даже несмотря на столь желанное общество и бурлящие внутри эмоции он едва способен держаться в сознании.       — Нет, — Брайс, судя по голосу, и сама удивлена своей несговорчивостью с Морфеем. — Что-то другое. Здесь, — она затихает, прислушивается к окружающему пространству, — что-то не так.       Тишина за окном всепоглощающая. Ночные насекомые своим невесомым и прозрачным пением лишь добавляют ей глубины. Ветра нет, и деревья не поют ему свою извечную песню шелестом листьев. Всё это складывается в непривычный для Брайс вакуум. Почти космический.       — Не хватает сигналов машин и пьяного смеха? — усмехается ей в кожу Гарри. Простыни с шелестом мнутся, когда оба они меняют положения, сплетая ноги.       — Боже, да! — восклицает Брайс в удивлении.       Лишь после слов Гарри ей становится ясно чего именно так отчаянно не хватает организму. Множество ночей в Столице приучили к фоновому звуку, белому шуму большого города. Теперь без него некомфортно.       — Мне кажется, я слышу свои мысли, — жалуется Брайс.       В темноте прошлое слишком настойчиво вторгается в настоящее: это всякий раз доказывает чердачная тьма, с которой Гарри по глупости остаётся наедине. Так что он может понять Брайс лучше, чем кто бы то ни было.       — Насколько это плохо? — осторожно прощупывая почву, спрашивает Гарри.       Дни на ферме, а может близкое общение с другими ребятами — что-то изменило его. Теперь он видит то, чего не замечал долгие годы живя бок о бок с Брайс в Столице. Пока лишь намёки, словно тонкая нить света из замочной скважины в двери, которую ещё только предстоит открыть.       — Достаточно плохо, — обтекаемо признаётся Брайс. По короткому вздоху понятно, что делиться этим сейчас она не намерена. — Я постараюсь привыкнуть.       — Может быть вот так? — Гарри подтягивается выше, чтобы её голова соскользнула с его плеча на грудь. Он старается дышать медленнее, чтобы не мешать.       Брайс делает ещё несколько движений, ища то самое, в котором сможет замереть, и наконец останавливается.       — Это хорошая идея, — хвалит она. — Стук твоего сердца заглушит дурные мысли.       Когда Гарри закрывает глаза, надеясь, что теперь они оба обретут свой ночной покой, Брайс уже дышит ровнее и глубже, медленно впадая в сладкое оцепенение сна.       А он ещё долго лежит во тьме, соображая, что же она скрывает?