Дыхание
31 мая 2019 г., 17:15
В комнате настолько много света, что даже под закрытыми веками нет места тьме. Там всё алое, как зарево ветреного заката. Но открывать глаза Гарри не спешит, несмотря на то, что проснулся, несмотря на проснувшееся солнце.
Он знает, что уже слишком поздно, что давно пора было встать, но голова Брайс на его руке, и девушка тихо посапывает. Столичный режим не позволил ей заснуть рано и теперь не даёт проснуться. Поэтому Гарри позволяет себе помечтать: его мысли заняты в основном Мару, наивным детским представлением того, как здорово они могли бы уместиться в дедушкином доме. Он, сестра Себастьяна, Брайс. Теперь, когда подруга приехала, он не может даже представить себе, что она покинет его вновь.
Чувство одиночества, подтачивающее душу время от времени, наконец сходит на нет. Ничто в мире не справляется с ним лучше тёплых, полных нежности объятий.
Что-то гладкое, почти невесомое легонько скользит по подбородку, губам, носу, лбу. Брайс шевелится, проснувшись, и её волосы падают Гарри на лицо. Красное под веками темнеет.
Он успевает улыбнуться, но не открыть глаза. Дверь в комнату распахивается, и тишина, присущая наполненной сном спальне, вспорхнув крыльями, как стая бабочек, растворяется. Брайс резко отстраняется от него и садится на кровати. Гарри слышит в её изменившемся дыхании мгновенный испуг.
— Ох! — выдаёт Луи вместе с удивлённым выдохом. — Ох, я извиняюсь!
Голос действительно напуганный, сыпется со звоном, словно горсть монет в фарфоровую миску. Слишком громко для начавшегося утра, и Гарри кривится. Изваянием Луи застыл в дверях и не дышит. Глаза круглые, бледно-голубого цвета. Неловкость едва трогает щёки румянцем.
— Ничего страшного, — прочищает горло Брайс. К ней возвращается природная наглость и отсутствие какого-либо стыда. — Проходи, конечно.
— Мне…
Луи действительно не по себе. Гарри слышит, как ломается его попытка заговорить после первого же слова. А ещё по жилке на шее видно, что сердце бьётся сильно-сильно, она так и пульсирует под смуглой кожей.
Сам же Гарри попадает в ловушку перепуганного взгляда Луи и никак не может моргнуть, чтобы развеять наваждение. Он так и смотрит в светлый зрачок, его словно засасывает туда, в ледяную бездну.
Лишь Брайс игнорирует их обоих: поднимается из кровати так, словно никакого испуга и смущения в комнате вовсе нет.
— Да всё нормально, — неловко отмахивается Гарри. Он пытается стряхнуть оцепенение, которым его заразил Луи, и буквально прыжком покидает кровать вслед за подругой.
Быть обнажённым не так страшно, как оставаться в постели. Гарри ощущает себя так, словно его поймали на чём-то противозаконном. Они с Брайс уже бывали в таких ситуациях, но никогда прежде это не чувствовалось настолько стыдливо.
Почему-то Гарри кажется важным донести до Луи прямо сейчас, что сцена увиденная им, не то, чем кажется. Что она вовсе ничего не значит. Эти мысли — жучки, неприятно скребущие лапками где-то за рёбрами. Может причина в разговоре с Себастьяном, может в том, что Луи теперь в курсе столичного прошлого Гарри. Может быть — в Мару.
Ведь другой причины быть не может.
— Луи, да?
Оторопевший друг кивает, и Гарри действительно могло бы рассмешить то, как испуганно он пытается найти точку, в которую смотреть, чтобы не смущать своим взглядом обнажённых присутствующих. К сожалению, смех разбился вдребезги о таран, в который превратилось сердце.
Брайс дарит ему широкую улыбку, абсолютно не стесняясь того, что футболка Гарри едва прикрывает её бледные округлые бёдра, а сквозь тонкую ткань чётко прослеживаются контуры женской груди. И всё-таки этого не достаточно, чтобы казаться действительно голой. Особенно на фоне Гарри, чьей одеждой является крохотный кусок ткани боксеров.
Прошлёпав босыми ногами по полу она останавливается очень близко к Луи. Взгляд вновь полон пытливости, но в этот раз другу Гарри не удаётся ответить ей тем же. Он никак не может избавиться от румянца на щеках. К слову тот делает его крайне очаровательным. Гарри способен это признать даже сквозь скрипящие эмоции смущения.
— У тебя чертовски вредная привычка будить меня по утрам, — полушутя, полусерьёзно бросает Гарри, чтобы помочь хоть чем-то перед сканирующей Луи Брайс.
— Я избавлюсь от неё, — после неловкого покашливания обещает Луи. Потихоньку он приходит в себя. С каждым произнесённым вслух словом к нему возвращается всё больше естественной уверенности, словно они те якори, что крепят к реальности.
— Может, мне действительно лучше перебраться в гостевую спальню? — задумчиво интересуется Брайс. Скорее всего она думает больше о чувствах Мару, чем Луи. Гладкий лоб прорезает едва заметная морщинка.
— А сможешь? — ухмыляется Гарри, зная ответ наперёд.
— Нет, — Брайс качает головой. — Но мы всё равно должны что-то с этим делать.
В дверях, прямо за плечом Луи она оборачивается и шепчет для Гарри одними губами: скоро у тебя появится девушка. Именно это или что-то очень похожее, судя по огоньку в глазах и подбадривающей улыбке.
Брайс покидает комнату, оставив после себя немного напряжения в воздухе, но оно достаточно быстро рассеивается. Сразу за ароматом её шампуня. А Гарри, оставшись с Луи наедине, чувствует комфорт. Он натягивает джинсы, и всё сразу становится таким, каким быть должно изначально.
— Ты что-то хотел? — с улыбкой спрашивает Гарри. — Или ввалился в мою спальню без причины.
Луи улыбается в ответ. И нет в его лице ни намёка на скованность или настороженность случившимся.
День начинается не с самой плохой ноты.
ღღღ
Луи — незаменимый помощник. Гарри осознаёт это в полной мере лишь когда они возвращаются домой только к обеду, проведя столько утомительных утренних часов на его огороде. Зелёные ростки становятся всё выше, всё ярче, и требуют всё больше внимания. Теперь Гарри чередует время полива внутри теплицы и на открытом воздухе, а о любых развлечениях думает лишь после того, как дела по выращиванию урожая закончены. Но сегодня благодаря другу забор больше не кренится, а посадки политы, и всё это сделано до обеда. Гарри может гордиться их совместными усилиями. А ещё он чувствует трепет, когда смотрит сначала на взошедшие розы в теплице, а потом — гордую улыбку Луи. В грудь будто набивается воздуха больше, чем лёгкие способны принять, и от этого Гарри распирает изнутри. Человеческие тела всё же отвлекают от возвышенных чувств и возвращают в реальную действительность голодным урчанием. Гарри приглашает Луи к себе, на обед, которого пока что нет в помине. В самом центре его гостиной всё же происходит нечто странное, и оно заставляет отодвинуть голод вновь из насущных нужд. Гарри и Луи замирают в дверях, разглядывая диковинный вид Брайс с полуоткрытыми ртами. Из старого рассохшегося пианино, сохранённого скорее как напоминание о дедушке, чем действительно рабочий инструмент, вверх к потолку торчат пара ног и попа, обтянутая тугими джинсовыми шортами. — Би? — зовёт Гарри эту конструкцию, и на его голос из недр деревянной коробки появляется голова в ауре растрёпанных рыжих волос. — Детка, что ты делаешь? — Пытаюсь настроить. Верхняя половина вновь исчезает во внутренностях пианино, и на попытки Гарри выяснить для чего ей всё это нужно, Брайс лишь машет голой ступнёй, отгоняя. Он мешает её занятию. — Она всё утро торчит вот так, — сообщает Мару, протягивая Гарри его стакан с водой. Луи улыбается поверх ещё одного, уже опусташённого на половину. Гарри, несмотря на вызванное подругой недоумение, действительно рад видеть Мару у себя. Он благодарно кивает и размышляет наспех, стоит ли обнять. Объятие выходит совсем неловким: Мару с удивлением приподнимает руки на плечи Гарри, когда тот коротко прижимает её к себе и тут же отстраняется, стараясь не смотреть ей в лицо. И не смотреть на Луи, который скорее всего улыбается попытке этой неладной нежности. — Наверное, уже не настроить, а починить, — Брайс вновь оказывается над деревянными стенками и сдувает прилипшие ко лбу огненные пряди. Её поза кажется Гарри крайне неустойчивой. Он подходит ближе, чтобы успеть придержать её в случае падения. Но добивается лишь того, что любопытство одерживает над ним верх — он засовывает голову вместо Брайс в деревянный корпус старого пианино. Там по-настоящему пыльно, как было на чердаке, но нет запаха плесени и сырости. Внутри пианино царит сухой застой прошедших лет и полное отсутствие звуков. Гарри кажется, что он не просто засунул голову в музыкальный инструмент, а пересёк черту в другое измерение. — Что это? — благоговейно спрашивает он о паутине нитей и проводов. Брайс качает головой и тоже ныряет в эту реальность. Внутри стенок из тонкого дерева её голос приобретает короткое эхо. — Я когда-нибудь потом расскажу тебе об устройстве клавишных, — обещает она. — А сейчас у нас гости. — Би! — восклицает Гарри, когда они оба распрямляются над музыкальным инструментом. — Какого чёрта ты говоришь так, будто разбираешься в этом? Сейчас он смотрит внимательнее, и видит совсем другую Брайс. Как тогда, у истока их отношений, когда Столица свела вместе две одинокие души и они не знали друг о друге ничего, кроме одинакового смятения в глазах. Она снова чужая. Снова незнакомая. Это настораживает. — У меня музыкальное образование, Облачко, — Брайс не хвастается, скорее сознаётся. Её тон ровный, но на задворках слышно притаившийся в укороченных вздохах страх. — Ты не говорила. — Ты не спрашивал, — парирует она. Длинные пальцы с ярко-красным маникюром играют с бриллиантовым кольцом, пока их владелица с неудовольствием взирает на старый инструмент. Невозможно не согласиться — они действительно никогда не обсуждали прошлое. С того момента, как две дороги пересеклись и слились в почти единую, неразрывную. Гарри привык, что Брайс шагает рядом с ним и ни разу не пытался оглянуться за её спину. Возможно, потому что не хотел смотреть и за свою. — Брайс слушала как я пою, а потом обратила внимание на пианино, — рассказывает Мару. — И захотела подыграть. — Правильно! — восклицает Би, прорывая кокон своего оцепенелого неудовольствия. — Ведь чтобы выиграть фестиваль тебе нужно очень много тренироваться. Я готова помогать! Мару с готовностью кивает, а Гарри наполняется горячей благодарностью: он обнимает Брайс, надеясь, что она почувствует молчаливое спасибо в лёгких касаниях подушечек его пальцев. Уговорить Мару участвовать в фестивале — большое дело. До этого момента оно казалось Гарри невыполнимым, но Би совершила чудо. А значит у него будет множество часов на попытки завоевать сердце той, которая так подходит ему новому. — Наконец-то ты согласилась, — поддерживает всех присутствующих Луи. Он протягивает руку и трепет Мару по плечу, словно маленькую девочку. Глядя на это действие, Гарри задумывается: они все знакомы так давно, и лишь он пришлый в их узком мирке. Должно быть Луи ещё помнит разбитые коленки и детские слёзы подрастающей Мару, а потому до сих пор видит в ней ребёнка. Из лабиринта чужой памяти заплутавшего Гарри выводит громкое урчание. Оно не принадлежит зверю, скорее зверски голодному человеку. Чей-то пустой желудок выражает протест затянувшемся разговору. — Нам не мешало бы перекусить, — предлагает Луи, хотя Гарри и сам уже не в силах терпеть разросшийся голод. — Я мигом, — доносится от Мару прежде, чем она исчезает в дверях кухни. — Прелесть, —качает головой Брайс, глядя девушке в след. Гарри совершенно согласен.ღღღ
Пламя снова взвивается вверх, пожирая ночную темноту. Гарри следит за этим вырвавшимся языком огня с усталой задумчивостью. Треск прогорающих веток смешивается с голосами друзей и успокаивает, дарит то чувство тихого счастья, которого Гарри никогда не знал раньше. Но теперь всё чаще наслаждается им. Благодарность к Луи, который вновь вытащил его на общий костёр, выражается короткими улыбками. Они практически вошли в привычку: губы Гарри теперь живут собственной жизнью, растягиваются и обнажают зубы, стоит глазам перехватить взгляд друга. Одно огорчает: девушкам нет места в узком кругу жара от костра. Пламя очерчивает сугубо мужскую компанию. Чем Гарри встревожен и разочарован. Время, которое он мог бы провести с Мару, попытаться пробиться сквозь панцирь её смущения, принадлежит друзьям. Луи в основном. Впрочем, о её отсутствии рядом с собой Гарри забывает достаточно быстро. Эти чувства смывает волна дружелюбного смеха его друзей, их голоса, болтающие о пустяках и дневных мелочах. Время не тратится впустую, оно отдано укреплению дружеской связи. А главное — Луи сидит так близко, что даже запах костра не в силах перебить аромат фабричной глазури. — Мару теперь так часто не бывает дома, — замечает Себастьян. Он выдёргивает Гарри из мира, который они с Луи делят только на двоих, и возвращает в общий круг разговора. — Они с Брайс отлично проводят время, — улыбается Гарри замечанию Себа. — Я это понял. — Ты действительно уговорил её участвовать в фестивале? — подключается Найл. — Я не могу поверить! — Ей нужно сбрасывать сети неуверенности, которыми в школе наградил Мару Эллиот, — Гарри вскидывает голову на её брата, так правильно и спокойно рассуждающего о том, о чём ему страшно спросить довольно долгое время. — О, я не знаю, есть ли страшнее ловушка, чем собственная неуверенность, — вносит свою лепту Луи, и она явно личная и выстраданная. Но Гарри чувствует другое. Он молчит и не пытается спорить с другом о том, что ловушка страшнее есть. — А где Зейн? — это не только интерес, но и попытка перевести тему. — Должен был прийти, — настораживается Лиам. — У него ещё одна смена в магазине, — признаётся Луи. — Это третья двойная смена за последнее время, — менторским тоном отчитывает доктор, хотя не совсем понятно кого именно. Зейн отсутствует среди них, потому что работает сверх нормы, как понимает Гарри из этого разговора. — Когда он спит? — Я думаю, он почти не спит, — Луи говорит с грустью и раздражением одновременно. Следы беспокойства отчётливо проступают на его красивом лице. — Когда я виделся с ним в последний раз, выглядел он ужасно — совсем исхудал и посерел. — Такая нагрузка вредит его здоровью! — смесь дружеского волнения и наставлений от лечащего врача делают голос Лиама твёрдым и настойчивым. Гарри, как и все присутствующие, понимает, что Зейн вредит себе, но пока они ругаются на отсутствующего в их компании приятеля, его интересует более глубокий вопрос. Ему важны причины всей этой сверхурочной работы. — Что-то случилось между ним и Перри? — под всё тот же невозмутимый треск внутри костра спрашивает Гарри. Луи вздёргивает бровь в удивлении и смотрит так, что ледяные мурашки волнами скользят по позвоночнику от шеи вниз. Гарри тушуется под требовательностью, которую выказывает его друг без единого слова. Одними лишь холодными глазами. — Видел, как они ругались, — мямлит Гарри, не уверенный, что это вообще нужно было произносить. — Без понятия, — пожимает плечами Луи, словно ему действительно не просто неизвестно, а всё равно. Но глаза отдают холодным блеском стекла. Никто из них не лезет глубже. Кроме Гарри, которому случайно стало доступно на один единственный пазл больше. И хотя картинка даже вместе с этим кусочком всё ещё не складывается, остановиться и не обращать внимания он уже не в силах. Складывая два и два, Гарри почти получает четыре. Не хватает какой-то мелочи, чтобы понять. Ссора закончилась пьянкой, рассуждает Гарри, пока Луи напряжённо молчит рядом с ним, а углей в костре становится всё больше. Зейн дал слабину, но почему? То, что встало между ним и Перри действительно серьёзно. Оно влияет на жизнь Зейна гораздо больше, чем кажется любому из них со стороны. Это не просто любовные дела. Особенно очевидно становится теперь, когда Зейн пропадает на работе, будто кроме денег в этой жизни ничто больше не важно. Но ни у кого нет информации от самого Зейна, а потому все молчат, строя теории в своих головах. Может быть похожие на теорию Гарри, может быть другие. Даже Луи не умничает, не бросает на дымный воздух блеснувшую мысль. Он словно зол, и Гарри старается не смотреть на заострившиеся скулы и поледеневшие глаза даже искоса. А ещё ему немного тесно в груди от того, что все мысли Луи сейчас заняты Зейном. Но это не ревность, нет. Не может ею быть. Не вздохнуть.
