Приближение
28 июня 2019 г., 18:08
За окном, в которое смотрят невидящие глаза Брайс уже несколько часов кряду, всё те же листья. Солнечные блики на их поверхности постепенно ползут в сторону, ветер высекает всё те же шипящие звуки.
Гарри с жалостью смотрит на затылок подруги. Она лежит на боку и смотрит в проём окна. Смотрит и молчит. Всё было сказано на кожаных сидениях машины Гарри, осталась только тишина. Но даже несмотря на понимания этого, принять он не может. Сердце горько сжимается при взгляде на то, как трудно даются ей вдохи, как судорожно при каждом из них поднимается грудь.
Воспоминания о прошлом, сдерживаемые внутри столько лет, казалось, покинув рот, обратившись в слова, выпотрошили её. Гарри видит результат воочию: Брайс сломана, как кукла, которую лишили каркаса. Осталась лишь мягкая оболочка поверх застеленной покрывалом кровати.
Гарри рядом. Куда бы он мог от неё сбежать? Нет, его рука на её бедре, чтобы ненавязчиво напоминать о своём присутствии. Но они не говорят. Он не утешает, от неё не слышно звуков слёз, хотя щёки молчаливо-мокрые.
А день движется по своим путям: блики солнца скользят по листьям дальше, температура воздуха прогревается больше. Из сада доносится оглушающе громкое пение дрозда. Звуки в доме на грани различимости из-за этого голосистого клёкота.
Но шаги на своей лестнице Гарри слышит.
Они заставляют его покинуть место молчаливого стража. Кровать издаёт жалобный скрип, стон, словно желает, чтобы он остался. Брайс всё также молчит, даже не шелохнётся, когда он покидает комнату.
На втором этаже, где деревянные ступени переходят в настил пола, неуверенно топчется Луи. Он поглядывает в сторону спальни, заламывает пальцы в нерешительности. Когда Гарри выходит, на его красивом лице загорается смесь облегчения и радости, стирая волнение.
— Думаю, нам стоит отложить сегодня все дела, касающиеся огорода, — без приветствия, извиняющимся тоном начинает хозяин дома.
Гость молчит в удивлении, только вопросительно поднимает бровь.
По коридору бродят запахи, незнакомые для Гарри. Он привычен к запаху дерева и свежего лака, к застоявшейся пыли, к аромату фабричной упаковки его новых вещей. Но сейчас на втором этаже пахнет резиной сдувшихся шариков и остатками алкоголя.
— Я готов помочь с уборкой, если дело в этом? — Луи показывает большим пальцем за собственное плечо, имея в виду беспорядок в гостиной. Оставленную вечеринкой разруху: китайские фонарики уже не светят, и выглядят нелепо и помято на подоконниках окон, бутылки выстроились в неровный армейский полк, во множестве оставленных пластиковых стаканчиков киснет выпивка.
— Нет, — трясёт головой Гарри, путая волосы, которые несколько часов в постели и без того примяли. — Дело в другом. Я поругался с Би.
Быстрый и короткий взгляд, словно укус, в сторону закрытой двери спальни. Гарри отделывается от друга полуправдой, стараясь держать маску на лице ровно. Луи проницателен, и последнее, чего хочется в это тяжёлое утро — его вовлечённость.
— Оу, — понимание тянется вместе с гласными. Луи верит, а главное, сопереживает искренне. — Это бывает неприятно. По себе знаю.
Напоминание об Эбигейл проходится колкой дрожью по нервным окончаниям, хотя она уже давно не маячит в его жизни, давно не доставляет хлопот. Но она всё ещё девушка Луи, как бы ни было приятно забывать об этом порой. И вряд ли стала любить Гарри сильнее, чем раньше.
Иногда, когда о ней заходит речь, он думает: почему она пропала из поля зрения? Хорошо, если просто устала от застарелой злости, пахнущей пылью и нафталином. Или готовит новую, более изощрённую пытку. Сейчас для него это не важно.
Важно то, что щёки Брайс всё ещё блестят от влаги, и никакие деньги не в силах это исправить.
Луи отступает на шаг, видимо, собираясь уходить. Несмотря на своё неуёмное любопытство, он достаточно тактичен: дела между Гарри и Брайс остаются только между ними.
— Завтра польём, это не убьёт их, — шепчет он о всходах на огороде Гарри, но светлые глаза то и дело бегают по лицу собеседника, цепляясь за любую мельчайшую морщинку.
Гарри этого пристального внимания не замечает: у него в груди болезненно дёргает, словно Луи, поворачиваясь, чтобы уходить, неловко зацепил ногой невидимую нить, привязанную внутри, возможно к одному из жизненно важных органов.
Несколько томительных мгновений нужно, чтобы осознать — это нежелание отпускать друга. Но Би, как никогда, нужна компания сегодня. Новая дружба Гарри подождёт, пока его старая кровоточит.
Неожиданно болезненное и нежеланное прощание отсрочивает новый звук шагов. Бодрый, ритмичный, каждым своим стуком передающий радость и любовь жизни.
Найл взбегает по лестнице к ним, принося с собой шуршание бумажного пакета и громкий стук сердца.
— Вы снова вдвоём, — вместо приветствия выдаёт он. — Луи, больше дел нет? Ты постоянно околачиваешься здесь.
Тот пожимает плечами и почти испуганно оглядывается на Гарри, пытаясь разглядеть его реакцию на эти слова.
У Гарри в голове только Брайс. Он не замечает.
— Я принёс бабушкино печенье. Оно ей понравилось, да?
— Ни, — мягко обращается Гарри к приятелю. Его голос звучит контрастно тихим в сравнении с возбуждённым тоном Найла. — Сейчас не самое удачное время.
— В смысле? — вырывается против воли, необдуманно. Найл краснеет от понятного только ему смущения, потому что всё, что касается Брайс, воспринимается им с силой тысячи солнц.
— У них произошла небольшая размолвка, — Луи берёт его за локоть и направляет в сторону лестницы. Слова подобраны с той политичностью, что сглаживает возможные острые углы. — Они в любом случае выяснят это без нас.
— Я так и знал!
Найл сбрасывает с себя чужую руку и повышает голос. Его тон загорается вспыхнувшей соломой от искры маленькой спички, набирая обороты до "разрушительного" за секунды.
— Это всё твои танцы вокруг Мару, — с жаром и обидой, словно своими собственными, обвиняет он.
В ответ Гарри остаётся лишь рассеянно моргать на проявление злости, которая стелится по полу ядовитым и влажным туманом, ползёт к нему, чтобы укусить.
— Господи, Ни, — линии лица болезненно сломлены, когда Гарри обращается к нему почти просительно, но оказывается безжалостно прерван.
Найл глубоко вдыхает, если так можно назвать судорожное громкое втягивание воздуха; грудная клетка неестественно раздаётся. Возмущение в нём достигает апогея и грозит задеть Гарри волной неминуемого взрыва.
— Нет! Ты не заслужил той любви и верности, которые проявляет Брайс, — он поджимает губы и разочарованно качает головой, отказываясь выслушивать протесты Гарри. — Ты не заслужил такую девушку.
— Дай мне объяснить.
— К чёрту! Иди к чёрту, — по слогам чеканит Найл слова, словно каблуком впечатывает в мягкую грязь камешки. — Идём, — более спокойном обращается он к Луи. — Нам и правда нечего тут делать. Надеюсь лишь, что однажды она увидит это в тебе.
Что конкретно Найл подразумевает под словом "это" непонятно: в Гарри так много грехов, которые можно разглядеть. Вот только Би их все давно видела. Она сама обладательница многих.
Пакет с печеньем остаётся на верхней ступени. Гарри, дезориентированный напором всегда добродушного Найла делает несколько шагов вслед ушедшим друзьям и находит его там. Невесомый и сладкий запах тут же окутывает его, прогоняя тревогу и напоминая о чём-то по-настоящему родном. Похрустывание бумаги привычно ложится на слух. И почему-то кажется, что и аромат и звук принадлежат Брайс, также как принадлежит ей баночка с алым лаком на тумбочке Гарри.
Он поднимает угощение с тщательной аккуратностью и направляется в спальню, не желая смотреть в пустую гостиную. Где-то у дома по одному заводятся автомобили: уезжают Найл и Луи.
В комнате Брайс всё так же лежит в постели, но уже на спине. Теперь её внимание принадлежит вошедшему другу, а не деревьям за окном.
В оцепенелой задумчивости, в которую его вогнала вспышка злости Найла, Гарри смотрит на её распростёртое тело: видит линию, где бледное бедро переходит в упругую ягодицу, видит россыпь родинок в этом месте и ещё одно похожее созвездие на правой ключице, откуда сползла лямка майки.
Для него никогда не было тайной, как окружающие воспринимают их тесную контактную дружбу. И мысли Найла не во многом отличаются. Гарри понимает, и до боли мечтает, чтобы однажды они перестали заблуждаться, чтобы дружба переросла ту границу, на которой застряла много лет назад. Гарри мечтает желать Брайс, как женщину.
Всё в его жизни тогда было бы проще, но...
Брайс остаётся Брайс.
— Найл очень мил, — Би садится на кровати и пытается улыбнуться. Гарри передаёт в её слабые от переживаний, подрагивающие пальцы пакет. Голос надломлено хрипит, но ей даже идёт этот заиндевевший бархат.
— Только вот тебе не нравятся милые парни, — напоминает Гарри её собственные истины и садится рядом, чтобы прижаться плечом и бедром к её горящей в лихорадке коже.
— А жаль, — она не соглашается и не спорит. Она сожалеет. — Могла бы выскочить за него замуж и получить неограниченный доступ к волшебным пекарским умениям Эвелин.
Гарри смеётся в полный голос. В воздухе словно разряжается державшееся до этого электрическое поле: волосы перестают потрескивать от напряжения и становится легче дышать.
— Тебе и так не на что жаловаться.
Любопытный нос исчезает в пакете, и оттуда Гарри слышит приглушённые звуки: Брайс принюхивается к запаху выпечки. Он убирает рыжие пряди за ухо, чтобы не испачкались в сахарной пудре.
К удивлению Гарри, Брайс не достаёт гостинцы из пакета. Она кладёт его на столик у кровати и возвращается к нему. Взгляд внимательный.
— Почему вы ругались? — от недоумения, выказанного Гарри, она отмахивается. — Я слышала, как Найл повысил голос, но самих слов разобрать не смогла.
— Думает, что я изменяю тебе.
Гарри говорит это просто и спокойно, как должно быть в их ситуации, но внутри скрежещет ржавыми шестернями какой-то застарелый механизм. Это неприятно. От этого труднее дышать. Каждый раз, когда Найл рассуждает вслух подобным образом, и Луи слышит, этот механизм делает ещё один поворот, доставляя максимум дискомфорта.
— Забавно, — впервые за последние пару дней Брайс смеётся искренне и с задором. Ей невдомёк, что творится в душе Гарри сейчас. Собственные большие чувства затмили проницательность.
Но нежная ладонь скользит по запястью друга, по его скрытым под кожей венам, распространяя любовь и заботу.
— Я поговорю с ним, обещаю, — уверяет девушка.
Гарри кивает и сжимает её руку своей в ответ, но не находит внутри сил попросить её объясниться с Луи.
Этому дискомфорту нет объяснения.
ღღღ
Из меланхолии их обоих вытаскивает неумолимое приближение фестиваля. В городе по этому поводу появляются уникальные украшения, флажки и плакаты, приглашающие на городскую площадь к фонтану всех желающих участвовать или просто смотреть. Каждый яркий кусок бумаги с цветами предстоящего праздника песни является жестоким и беспощадным напоминанием. Но и без них у Гарри не было бы ни единого шанса забыть. Мару крепко стоит на ногах, готовая к своему первому такому большому выступлению. Возможно, главному в жизни. Гарри удивляется её непроницаемому спокойствию, в котором отражается вся безмятежность неба этого края. В то время как каждый из её близких друзей на шаг приближается к безумию в том темпе, с которым тикают часы, отсчитывая последнии секунды. Впереди их ждёт грандиозное событие, попытка, успех которой вершит судьбы. Лишь на губах Мару безмятежная улыбка, будто она не понимает того, что творится с ней и вокруг неё. Во многом это заслуга Брайс. Гарри с печальной нежностью следит за тем, как его подруга помогает Мару с репетициями, а сам остаётся в стороне. Вовсе не у дел. На этом отрезке его жизни судьба берёт поводья, чтобы свернуть без его ведома, и он словно чувствует это глубоко внутри себя. Оно отражается в степенной обречённости. Но надежда всё равно поднимает голову в те моменты, когда Гарри ловит взгляд Мару из-под ресниц. Действительно ли в нём есть обещание или он лишь хочет в это верить? Романтичная натура шепчет о том, что на вечеринке она попрощалась со своей болезненной зависимостью к Эллиоту. Быть может теперь есть смысл сделать тот решительный шаг, который он боялся сделать, лелея их хрупкую дружбу до сих пор. Гарри знает, как сжигать мосты за спиной, чтобы в момент слабости ни в коем случае не отступить. Поэтому он собирается, практически не обдумывая свои будущие действия, не давая себе шанса свернуть, и приходит поговорить с Себастьяном. В баре как всегда полно народу, но Гарри сразу замечает собранные в длинный тёмный хвост волосы. На сцене некто, ему не знакомый, мучает губную гармошку. На ногах этого мужчины высокие резиновые сапоги, рукава рубашки подвёрнуты до локтей. Артист полностью соответствует атмосфере заведения и находится на своём месте, а Гарри для себя замечает, что теперь ему всё здесь кажется абсолютно привычным. Прошло то первое время, когда любое несоответствие столичным стандартам бросалось в глаза. Он освоился. Бегло поприветствовав всех за столиком, Гарри без лишних слов указывает Себастьяну на дверь за своей спиной. Высокий звук музыкального инструмента, доносящийся со сцены, режет ухо и мешает трезво мыслить. Друг поднимается с привычным скрипом деревянного стула. Их больше не провожают взглядами. Теперь, на фоне недавно приехавшей Брайс, персона Гарри меркнет и покрывается пеплом обыденности. За пару месяцев он меняет стиль своей одежды, привычки и повадки, становясь если не одним из местных, то уж точно очень и очень похожим на них. На улице всё так же пахнет летом: огромные белые ломти облаков — свежестью, влажная земля под ногами — тяжёлой гнильцой, но всё это теряется в аромате цветов. Дверь закрывается и отрезает звуки веселья, оставляя лишь природу вокруг. — Что-то важное? — непохоже, что Себастьян спрашивает. Скорее побуждает начать разговор в уверенности о том, что конкретно он может услышать. — Откуда ты знаешь? В их отношениях присутствует тот же налёт покровительства и заботы старшего, что и с Луи, но с Себастьяном Гарри ощущает уверенность. Она осязаемая, плавно перерастающая в спокойствие, какого в присутствии Луи не случалось ни разу. Если бы у Гарри был старший брат, то отношения с ним были бы точно такими, как с Себастьяном. Он в этом уверяется на сто десять процентов, когда Себ произносит чисто и правильно, разбивая возможные недомолвки на осколки: — Тебя трясёт. Гарри пытается заставить собственное тело расслабиться, но волнение слишком сильное. Оно физически выкручивает его, сковывает члены, сводит мышцы. Под кожей натягиваются и трещат тугие жгуты мышц. Кажется, улыбнуться сейчас Себастьяну в ответ — это поднять многотонную глыбу. Гарри не под силу. С тем же трудом во рту ворочается язык. Не только горловые спазмы мешают сказать, но и это напряжение. Приходится откашляться, сжать кулаки, прежде чем изо рта вылетают нужные слова. С хрипом и надсадой. — Я приглашу Мару на настоящее свидание после фестиваля. Вопреки всем страхам Себастьян соглашается почти без раздумий. — Отличная идея. Пружина внутри ослабевает, но лишь немного, только чтобы глотнуть капельку кислорода. Всё остальное напряжение остаётся страхом перед грядущим. Ему ещё только предстоит пригласить Мару на заветное свидание. — Вот только… От направления, которое приняли хаотичные и полные ужаса мысли, отвлекает теперь звучащий неуверенно голос Себастьяна. На миг Гарри охватывает ещё более глубокий страх, что всё закончится прямо сейчас, что у брата Мару есть непреодолимые возражения. — Ты ведь знаешь какой приз полагается за первое место? Яркая вспышка и мгновенный холод, который отдаётся в кончики пальцев ритмичной пульсацией. Так звучит кровь в венах Гарри, и с того самого момента, как он решил попытать свой последний шанс с Мару, это кровь ледяная. — Она уедет в музыкальную школу. В Столицу, — мямлит Гарри. Он не желал думать об этом дома, подталкивая себя к приглашению, и не желает сейчас, когда остался всего один шаг. Но Себастьян настаивает, молчаливо приподняв брови. В лице застыл мучительный вопрос. Безнадёжно и необъяснимо парадоксально Гарри надеется в глубине души, что Мару победит. Потому что ей это нужно. А что нужно ему, ещё даже не до конца понятно. И именно по этой причине он задвигает мысли о победе на фестивале дальше. Он предпочитает держать их в темноте и не загадывать. — Но для одного свидания всё равно будет время, — с подобием улыбки произносит Гарри. Себастьян тоже улыбается, но немного печально. — Для одного.
