Спасение
27 сентября 2019 г., 21:40
Локон за локоном Гарри приглаживает непослушные волосы, отчаянно ругаясь сквозь стиснутые зубы, но те топорщатся вопреки любым его усилиям. Брайс вплывает в гостиную в облаке сахарного запаха. Её пальцы в крошках от печенья, и для Гарри это наконец становится привычным. Если раньше Би была ароматом яблочного мартини и смесью незнакомых запахов, то теперь она пахнет домом Найла и выпечкой.
Но остаётся всё той же Брайс.
— Уходишь.
Не вопрос, а констатация факта, очевидного обоим. Гарри поворачивается от зеркала к подруге.
— Сегодня ребята собираются у костра, хочу присоединиться, — в бессилье он бросает расчёску на деревянный столик. Стук ерошит воздух в доме, но тут же растворяется в вечерней тишине. — Пора закончить со своим добровольным затворничеством.
Изящная бровь Би выгибается с тем выражением, которым лишь она способна передать гамму чувств. Сейчас это недоверие, наполненное сомнением.
— Не узнаю тебя.
У Гарри всё так же болит голова. Из часа в час перетекает эта боль, расплываясь волнами вокруг, превращая его уютный дом в пыточную камеру. Беспокойство, смешанное с постоянно жужжащими мыслями, доводит его до болезненного и лихорадочного состояния.
— Я всё тот же, — говорит, а сам не верит. И потому слова не наполнены смыслом, а скорее попытка отмахнуться.
— Я иду с тобой, — отчего-то Брайс не желает продолжать тему. Но и новая оказывается лишней.
— Нет, не идёшь.
В голосе Гарри полно спокойствия и стойкости, какие он выказывает не часто. И в этот раз Би не противоречит, просто спрашивает:
— Почему?
— Я ни разу не видел Перри или Эбигейл у костра. И ни разу не брал туда с собой Мару.
— Какое-то негласное правило приходить без девушек?
Брайс берёт расчёску тонкими пальцами; теперь Гарри может назвать их музыкальными. Ещё один пазл головоломки встаёт на место и картинка становится чуть понятнее. Его подруга — загадка, бесчётные ночи Столицы, что они провели вместе, не сделали её открытой для него. Но с этим пока хорошо справляются солнечные деревенские дни.
В том ли дело, что Гарри сам открылся наконец миру?
— Тогда я не пойду.
Брайс соглашается до того, как он успевает ответить, задумавшийся над постоянными надоедливыми мыслями, что атакуют его все последние дни. Она проходится расчёской по его волосам, наконец выпрямляя то, что должно быть выпрямленным, и отпускает. С благословением, как кажется Гарри.
— Говори с Луи так, как бы ты говорил с ним до слов Мару, — просит она, подталкивая к двери.
За ней прохладный вечерний воздух, сгустившиеся тени, за день описавшие круг по двору, теперь длинные и спокойные. На небе алые росчерки угасающего заката.
Пальцам холодно, по плечам рассыпаются мурашки. Но Гарри не возвращается обратно за курткой. Он уверенно пересекает собственный, теперь уже максимально благоустроенный двор, с яркими садовыми цветами и выложенной каменной тропинкой к свежеокрашенному забору. По мере того, как озноб крадётся вверх по шее, боль в затылке становится всё слабее и слабее.
Решительность — способ облегчить страдания разума.
ღღღ
Видеть друзей после недельного перерыва радостно. Гарри приземляется рядом с Найлом, раздавая рукопожатия и короткие объятия, и не может игнорировать чувство парящего восторга в груди. Никогда до встречи с этими ребятами он не испытывал подобного счастья просто от общества людей. Каждый из них после пары проведённых вместе летних месяцев остаётся незнакомцем: Гарри до сих пор не знает, что скрыто за тёмным и умным взглядом Себастьяна, чего на самом деле желает вечно занятый Лиам или что печалит светлые глаза Найла. Но все они — его друзья. Это ясно хотя бы по эмоциям, которыми Гарри полнится рядом с ними. — Где пропадал? Вопросы сыпятся на его голову, словно капли мелкого дождя, набирающего силу. Он отмахивается, не хочет вдаваться в подробности, не хочет врать лишний раз. А правды не откроешь. Он переводит тему, спросив Зейна о решении его насущных проблем. Тот рассказывает о течении беременности, о том, как боится стать отцом. Лиам покровительственно улыбается, видимо чувствуя свою долю ответственности за Перри. Также Зейн говорит о новой квартире, которую они будут снимать неподалёку от "КвикСильвер". Гарри смутно беспокоится, когда понимает, что это значит ещё более частое отсутствие друга среди них. Но вновь предлагать финансовую помощь не решается: потихоньку он начинает понимать, что именно для них значит самостоятельность и независимость в решении проблем. Может быть со временем она станет значить и для него так много. Тогда он не будет просто пустой золотой обёрткой, а станет кем-то конкретным. Появление Луи разрушает установившуюся атмосферу и вновь возвращает отголоски головной боли, сложные мысли и леденящие сомнения. — Что это ты делаешь среди нас? В стёклах его очков играет бликами пламя, и очень трудно разглядеть, что прячется внутри. Зато собственные эмоции встряхивают Гарри, словно разряд электричества. Ему кажется, что Луи видит те чернильные кляксы мыслей, рождённых словами Мару. Против воли, инстинктивно Гарри прячет ладони. — Вернулся вот. Домой, — Гарри сам удивляется тому, что именно это слово покидает его рот. Луи не спрашивает о его делах, просто садится рядом. Мгновения длится напряжение между ними, но скорее то, которое Гарри выдумал для себя сам. Потом его друг отстранённо улыбается, всего лишь раздвинув уголки губ, но он воспринимает это, как Лазарь глоток воды. — Давно не виделись, — Луи протягивает руку, и Гарри сжимает его пальцы своими. Голова больше не болит и вечер не кажется таким холодным. Тепло чужой кожи согревает что-то внутри, за самыми рёбрами. Гарри не отпускает руку, пытаясь продлить это прикосновение для того, чтобы выяснить как он реагирует на него: по-дружески или со страстью. Луи улыбается всё шире, с каждой секундой пока его рука в плену. — Я тоже скучал, — произносит он, прижимаясь плечом как можно теснее к Гарри. Костёр потрёскивает сильнее, чем обычно: ветер раздувает его ярче, поленья прогорают быстрее. Ночь расцветает над лесами и маленьким, спрятавшимся у их границы городком. Гарри чувствует голову Луи у себя на плече, и эта тяжесть — лучшее, что есть в рождающейся ночи. — Ты действительно ездил в Столицу по делам или пытался справиться с отъездом Мару? Вокруг костра в общий гул сливаются обрывки нескольких разговор. Гарри слышит вопрос Луи только потому, что его губы так близко к его уху. Он хмыкает в ответ, зная, что друг его тоже услышит. Но только он, никто больше. — Я бы хотел быть рядом в такой момент, — признаётся Луи, интерпретировав этот звук по своему. — Всё-таки мы друзья. Гарри улыбается, понимая, что это так. Искренне веря. Огонь перед ними танцует свои дикие танцы, раздуваемый ветром. Вокруг же этого островка стихии ночь и тьма. Присутствие Луи, его касания, ободряющие и поддерживающие. Он дарит глубокое спокойствие, которого с другими Гарри лишён. И то действительно крепкая нить дружбы. Только желание коснуться губами виска Луи лишнее.ღღღ
Утром, разгоняя широким зевком сонное марево в голове, Гарри находит Брайс на том же месте, где они расстались вечером. Той же самой расчёской она укладывает отдельные пряди волос поверх повязанного узлом платка. Подруга встречает его упрёком, хотя обоим очевидно, что Би рада его обществу в данный момент: — Во сколько ты вернулся? — Довольно поздно, честно говоря. Нам было, что обсудить, — Гарри проходит мимо неё, коснувшись рукой поясницы в знак утреннего приветствия. Брайс упругая и горячая на ощупь. Такая родная. В кухне в огромное окно бьёт беспощадный солнечный свет. Гарри наливает воду в стакан, обдумывая что из его посадок стоит полить в первую очередь. Вчерашнее веселье казалось достойной причиной, чтобы лишить себя пары часов сна, но сегодня, глядя в лицо полному работы дню, Гарри корит себя за это решение. — Ты куда-то собираешься? — сжимая в руках наполовину опустошённый стакан, он возвращается в холл, где Брайс всё также придирчиво укладывает свои волосы. — К Найлу. Она может пожимать плечами с безразличием, говорить тусклым и отрешённым голосом, но в тщательности, с которой уложены огненные пряди, Гарри видит суть. Поэтому он поддерживает её в принятом решении отрицать очевидное и никак не комментирует её уход. Только поправляет узел яркого платка, одним движением приводя причёску в идеальный порядок. — Откуда это? — всё-таки не удерживается он и кивает на головной убор. — Джордж подарил. В её голосе нет привычного кокетства. Есть нечто большее, из чего становится видно всю глубину принятого ею подарка. Гарри хмыкает, разгоняя наваждение, заставляющее его тревожиться и выискивать в этой сентиментальной незнакомке свою пьяную и поверхностную Брайс. — Ты похожа на деревенскую девчонку. Би улыбается краем губ и дёргает его не сильно за ухо. Он знает, что услышит сейчас от неё, и подруга не разочаровывает: Брайс припоминает ему найденную в вещах дедушки кепку. — Фермер. Она уходит. Сначала растворяется гул её автомобиля, потом исчезает запах духов из холла. Слово всё ещё висит, сказанное насмешливым шёпотом. Гарри натягивает футболку, убирает нерасчёсанные волосы под ту самую кепку и тоже отправляется на улицу, но через другую дверь. Его ждёт работа. Фермерская работа.ღღღ
Ей удаётся то, к чему Гарри не смог приблизиться даже в своё первое появление в Баре. Он сидит за столиком в окружении друзей со стаканом прохладного пива и не может сдержать удивления: толпа вокруг ропщет громче обычного, беззастенчиво глазеет. Тогда, в свой первый приход сюда, воздух тоже наполнял шум множества голосов, но они были куда тише. Вуаль напускной лживой морали покрывала нездоровое злое любопытство. На Гарри тоже глазели, но украдкой, не признаваясь даже себе в этом. Сейчас же эти люди позабыли свои собственные правила, отринув свои маски лишь для того, чтобы выразить негодование, вызванное недоверием. Они протестуют, давятся недовольством. Громко и без привычной лицемерной скромности. И не из-за Гарри. Брайс побила его рекорд играючи, вовсе не стараясь. У пива всё тот же мягкий хлебный привкус. Он обволакивает язык, насыщает рот той свежестью, которой Гарри жаждал целый день. Вечер приносит наслаждение. Оно сплетается с наполняющей мышцы усталостью и вливается в тот коктейль ощущений, которые Гарри так ценит в деревенской обыденности. Но сегодня к ним примешивается ещё и то, что на Брайс так приятно смотреть. Ему одному за их столиком не кажется странным присутствие рядом с Би Найла и его семьи. Шок на лицах друзей, пусть и не наполненный тем же раздражением, что сжигает остальную публику Бара, всё равно отделяет Гарри от них, чертит жирную невидимую глазу линию. Тем не менее, в этот раз нет чувства одиночества от непохожести на местную общину. Есть только гордость, радость от принадлежности к тому, другому, что не понятно остальным. Гарри улыбается, глядя на то, как Брайс кокетливо болтает с Джорджем, на его ответную ей улыбку. — Ущипните меня, — просит Себастьян. Никогда не выглядящий комичным или хотя бы немного легкомысленным, сейчас он вызывает желание смеяться над ним. Круглыми глазами и приоткрытым ртом. — И меня, заодно, — соглашается с ним Лиам. Только ещё один человек в Баре разделяет видение Гарри. Гас прерывает своё никогда не заканчивающееся протирание стаканов, останавливается, чтобы положить локти на барную стойку. На лице усталая улыбка. В её тени прячутся все те юношеские годы, о которых Гарри слышал из чужих уст: времена, когда Джордж приводил Эвелин потанцевать. Брайс за то недолгое время, что она провела подле Гарри в деревне, удалось невозможное. Она разрушила каменную стену, пробилась под панцирь замкнутости и достучалась до Джорджа, запертого внутри. И только немного грустно от того, что занятый собственным хозяйством Гарри не видел, как постепенно и плавно это произошло. Джордж смеётся хриплым клёкотом, от которого закладывает уши, но невозможно не поддержать улыбкой его веселье. Он новый, незнакомый. В воспоминаниях Гарри дедушка Найла сохранился другим: с зажатой в сучковатых старческих пальцах бутылкой виски на крыльце собственного дома, с тем суровым и избороздённым морщинами лицом, от которого хотелось отвернуться. Он тогда сказал Гарри нечто смутное и неясное, что только сейчас, будучи опровергнутым, обрело всё-таки форму. Под деревянными сводами пропахшего яблочным сидром Бара Гарри вдруг вспомнил, что Джордж просил его не пытаться спасти всех. Что это невозможно. С того момента прошёл летний месяц, наполненный событиями. В нём было всё: открытия, признания, возвращение к старой дружбе, укрепление новой. Но если отринуть все эти эмоции, которые составили суть Гарри, и перестать концентрировать реальность лишь на нём одном, то становится очевидно — было также нечто бесконечно важное. Что осталось для него мимолётным и ушедшим. Гарри смог помочь двум человеческим жизням наладиться. Испытывал ли он гордость всё это время от того, что сделал? Пенни почти стёрлась из его памяти. И хотя Мару ещё пока была свежа, со временем её постигнет та же участь. Но умаляет ли это его заслугу? И заслуга ли? Брайс толкает Найла плечом, и для всех наблюдающих со стороны видно, что они с Джорджем подначивают внука. Гарри, глядя на них, считает. У него за душой две спасённые жизни: Пенни, Мару. У Брайс — Джордж. И сам Гарри. Он вспоминает шестнадцатилетнюю Би, что угощала его, абсолютного незнакомца, пиццей и утешала. Хотя у самой на душе лежал груз, способный раздавить. И счёт оказывается равным. Два-два.ღღღ
То, что Луи вызывается проводить его — закономерно. К этому шёл весь вечер, проведённый практически наедине в кругу друзей. Ночь наступает на горло ушедшему дню, душит его, пока всё небо подчистую не оказывается погружённым в чернила тишины. Гарри шагает рядом с другом, разглядывая не его лицо или шумящую вокруг высокую траву, а собственные порванные джинсы. Дыры лохматятся по краям, и прямо сейчас вызывают гораздо больше интереса, чем Луи. Может виной тому стыд. — Овощи зреют? — нарушает друг ставшую слишком громкой тишину. — Потихоньку, — Гарри подцепляет носком ботинка камешек на пыльной дороге. — Я бы сказал, что они достигли той формы, но вот цвета пока нет. Он сам не до конца понимает, о чём говорит: интуитивно ему кажется, когда Гарри глядит на свои помидоры и перчики, что это размер взрослых плодов. Может быть стоит подарить Луи добрую улыбку? Она была бы отличным извинением за причинённые последней неделей неясности беспокойства. Но Гарри не может выдавить её из себя. Ему стыдно за то, что он перестаёт быть собой: слова Мару ежесекундно загораются в его мозгу ослепительным светом, мешая видеть всё остальное. Только их выжигающие сетчатку контуры. Ты влюблён в Луи. — Что заставляет тебя грустить? Как всегда проницательный, Луи выхватывает из темноты оттенки тоски на лице Гарри. От его пронзительного, поблёскивающего за стёклами очков взгляда, не спрятаться. — Это из-за Мару? О, да. Гарри мог бы согласиться с предположением друга, это даже не было бы враньём, от которого он так устал. Но опасная граница проходит слишком близко. Поэтому он произносит абстрактное: — Осень, — и добавляет, чтобы Луи поверил. — Мои цветы увянут и сад снова станет похож на тот пожухлый заброшенный угол, которым был в начале весны. Луи смеётся в ответ, как будто печали его друга не имеют смысла. Гарри немного обидно от лёгкости, с которой тот относится к их совместному летнему труду. — Но я же говорил тебе, что осенние цветы мы тоже посадили. Они распустятся к середине сентября. Ты может даже не заметишь, как одни постепенно увянут и сменятся другими. Медленно, поглощённые не то мыслями, не то ленивой беседой, они добираются до старого дуба с одинокой качелью — границы земли Стайлсов. Луи улыбается, и поэтому Гарри совсем не верит в сварливый тон, которым он жалуется на невнимательность к собственным словам. Заканчивать вечер отчаянно не хочется. — Ничего, — отстранённо замечает друг. — Ещё пара лет, и ты лучше меня будешь разбираться в том, что и когда цветёт. — На его лице внезапно появляется тень заброшенности, того страха, который Луи постоянно пытается скрыть, но он настырно лезет наружу. Гарри теперь научился видеть его чётче. — Ты же не собираешься уезжать? — Это мой дом, — как можно увереннее произносит он. Эмоции друга не откликаются в нём радостью, а грызут лёгким дискомфортом. Молчание затягивается. Медленные шаги больше не помогают отвлечь внимание от навязчивой тишины: они застыли на границе прощания. Ни туда и ни сюда. — Придёшь утром? — нарушает Гарри напряжённое равновесие. Им во что бы то ни стало нужно наладить то, что почти разрушилось за неделю. В воздухе густеет непонимание и отстранённость. — Я не могу, — разочаровывает его Луи. — Нужно в город. Их объятие крепкое, и в нём вовсе отсутствует та неловкость, что вечно сопровождала прикосновения Гарри к Мару. Луи пахнет всё так же сладко. Этот аромат сильнее всего сонма сомнений и страхов. В руках друга кажется, что все волнения излишни и всю неделю Гарри был дураком. А потом тепло чужого тела исчезает. Луи тяжело вздыхает и делится тем, что его печалит: — Я ненавижу покупать подарки на Дни Рождения. Июль подходит к концу, Гарри осознаёт это довольно чётко. Всё в его саду дышит второй половиной лета. Но только слова Луи напоминают о грядущем. Август начинается с самого нелюбимого праздника Гарри. Он начинается с Дня Рождения.
