Провал
6 октября 2019 г., 14:13
Телу не требуется отдых, но Гарри по привычке останавливается ровно на половине пути. Позади него темнеет политая земля, а впереди она всё такая же светлая. Сухая.
Солнце стоит высоко над головой. От его жарких лучей кожа покрыта мелкой сеткой капель. В мышцах нет прежней усталости, которая одолевала Гарри раньше. Он стал выносливее. Сильнее. Работа в огороде — привычнее.
Одно не знакомо и неуютно — Луи нет рядом. И хотя Гарри знает, что его друг занят делами и не пришёл именно по этой причине, иррациональный страх за то, что между ними остались обиды и разочарования, подтачивает спокойствие. Но воспоминание о вчерашнем объятии не даёт слететь с катушек и вновь закрутиться в вихре ненужных душевных метаний.
Брайс спасает, отворачивает от этой тропинки мыслей, ведущих к очередной рефлексии.
— Ты сегодня один? Я думала, после костра всё вернулось на круги своя и Луи снова будет здесь. Как обычно.
Она протягивает бутылку с прохладной водой, и Гарри стягивает рабочую перчатку, чтобы принять подношение из рук подруги.
— Знаешь, он сегодня занят.
Гарри не пьёт. Пальцы сжимаются на пластике, но его интересует только собственное предположение. Поэтому он продолжает:
— Он поехал в город за подарком. Ко Дню Рождения.
Нажим, с которым Гарри говорит о грядущем событии, даёт Брайс знать его отношение, хотя она бы и так поняла. Брови не взлетают вверх привычно для неё. Наоборот, Би потупляет взгляд меж политых грядок и задумчиво хмурится.
— Ты не любишь Дни Рождения, — выдаёт она, поднимая взгляд. — Не празднуешь.
— Да, но…
Безликое, задумчивое "но" повисает в воздухе и не растворяется. Оно тянет за собой произошедшие изменения, новые решения и будущее, в которое Гарри уже вступил. Он не признаётся вслух, что хочет отпраздновать именно этот День Рождения. Именно с этими людьми.
В любом случае, он не готов это обсуждать. А она, как это всегда и бывает, чувствует каждую потаённую эмоцию Гарри. Брайс оглядывает его с ног до головы с выражением, близким к искреннему сочувствию и закрывает тему:
— Я ухожу.
— Иди.
Несмотря на безразличный и незаинтересованный тон, которым они кидают эти фразы друг другу, поцелуй полон привязанности.
ღღღ
Воздух наполнен ватой. Сквозь неё трудно двигаться, а звуки тонут, застревают в прозрачных волокнах. Гарри ощущает всю эту тяжесть внутри себя: ни вдохнуть, ни моргнуть. И тем не менее бредёт вперёд ни в силах остановиться. По тёмному тоннелю, который заканчивается бесконечно далеко яркой точкой света. Секунды льются с потолка каплями воды, терзая кожу холодными уколами. Они не отрезвляют, не приносят бодрости или облегчения. Они превращаются в минуты и тянутся. Тянутся… В ушах звучит голос Ворона: хаос из обрывков его пророчеств наполняет голову. Гарри пытается стряхнуть их вместе со слепящими глаза каплями воды, и ему не удаётся. Он лишь напрасно трясёт головой, теряя ориентацию в темноте. Свет ловит его за руку. Ресницы склеились от влаги, но тепло на коже такое знакомое, что Гарри распахивает глаза от удивления. Луи смотрит на него чуть наклонив голову, дышит медленно, настороженно. Взгляд скользит по его загорелой шее, по острым ключицам, по обнажённой груди. И цепляется за тёмные пятна сосков. Гарри вздрагивает и неловко поднимает глаза к лицу друга. Тепло, где чужие пальцы касаются его, перерастает в жар. Луи приоткрывает рот, будто хочет схватить побольше воздуха. Их разделяет расстояние в один шаг, но во рту у Гарри влага. Не те холодные капли, что падают с потолка, теряющегося во тьме, а горячая сладкая слюна. Он чувствует вкус чужих губ на своих: смотрит на Луи, стоящего в футе от него, и понимает, что ощущает его рот на своём. Огонь охватывает все клетки тела разом. Какая-то часть сознания Гарри кричит в ужасе от происходящего, но остальная, подавляющая часть, раскрывается, готовая принять больше Луи. Рука скользит выше к локтю, оставляя пылающие борозды в коже. Это почти больно. Рот Луи раскрывается, и хотя Гарри ещё чувствует его язык у себя на губах, он также видит, как из него вылетают слова. Его имя, повторяющееся с интонацией беспокойства. — Гарри? Гарри? — Гарри! Голос Брайс наконец разбивает клетку сна, в которой оказался заперт Гарри. Он вываливается в реальность, тяжело дыша, оглушённый стуком собственного сердца. В стёклах окон послеполуденное солнце прожигает дыры. Старые дедушкины часы мерно тикают, но Гарри не слышит успокаивающих щелчков. Он концентрируется на Брайс, на морщинке между её сведённых бровей, цепляется за этот лоскут реальности, чтобы окончательно вынырнуть из сна. — Я задремал, — хрипло объясняется он. Сердце всё ещё колотится, как сумасшедшее. Гарри заставляет себя дышать медленнее и против воли проводит пальцами одной руки по другой. Естественно, что прикосновений Луи, оставленного ими пламени, нет и в помине. Рот его наполнен слюной, но лишь собственной. Прикрыв глаза, Гарри хочет сбежать не только от встревоженного внимания Би, но и от своих мыслей по поводу дурацкого сна. — Тебе ведь не снился кошмар? — Брайс садится в кресло справа у дивана, всё ещё глядя с недоверием и беспокойством. — На лице была написана такая мука, но… Её взгляд картинно опускается ниже по его телу, и Гарри в ужасе следует за ним: старые рваные джинсы топорщатся в самом очевидном месте. Соврать, что это был дурной страшный сон никак не получится при столь очевидном аргументе против. Гарри стонет, потерянно и поломано, и прежде, чем Би успеет надавить и вытащить из него правду, которую и самому-то пока трудно осознать, он покидает диван и комнату, хлопая за собой дверью. К сожалению, это не отрезает преследующий его шлейф обречённости. И даже оставшись в ванной комнате в полном одиночестве, Гарри чувствует присутствие этого разъедающего душу чувства. Ему страшно от образов, всё ещё мелькающих в сознании — голые ключицы Луи, такие притягательные, такие опасные для его разума. — Гарри! Давай поговорим? Стук кулака Брайс в дверь распугивает стаю тёмных воронов-мыслей. Они кружатся вокруг какое-то время в хаосе и неразберихе, но стоит громкому стуку сердца слегка утихнуть, как они возвращаются на свои места. Не скоро ещё они покинут эти ветви и перестанут занимать голову Гарри. — Я бы предпочёл не говорить об этом, — хрипло шепчет он двери. Би прекрасно слышит с той стороны, потому что по-настоящему хочет помочь, избавить от смятения. — Что я тебе всегда говорила? Не беги от себя, это бесполезно. Она права. Хотя Гарри хочет поспорить — ему просто гораздо легче отвернуться от того, что страшит, чем посмотреть этому прямо в глаза. В любом случае, он молчит, и между друзьями зреет тишина. Прерывает её Би: — Это Луи? Рывком Гарри распахивает дверь, отчего подруга подаётся назад. В его глазах плещется настоящий океан пламени. В этих завихрениях нет злости, лишь серебряные нити ужаса. — Мы. Не. Будем. Говорить. о ЛУИ, — чеканит Гарри чётко и открыто, противоположно тому, насколько хочет скрыться от этой темы. — Хорошо, — покладисто произносит Би, — но давай поговорим о тебе? Вихрем Гарри проносится мимо неё. Коридор, лестница, спальня. Картинки на обоях мелькают и сливаются в один абстрактный рисунок. Луи из сна всё ещё дышит на ухо, обжигая дыханием. И его не выкинуть из головы, пока Брайс настаивает на откровенном разговоре. — Я хочу помочь. Между ними порог спальни. Дверь нараспашку. Гарри стягивает через голову футболку и достаёт из шкафа чёрную рубашку. Мелкие пуговички не слушаются трясущихся пальцев, а Би не спешит переступить негласно очерченную линию, войти в комнату и помочь. Но помочь с чем? Когда даже сам Гарри не знает отчего внутри всё дрожит от не самого ужасного сна. Поэтому он просто отрицательно качает головой, опустив подбородок. — Я поеду в Столицу. Мне нужно кое-что проверить. Мысль о том, что секс заполнит пустоту, образовавшуюся в его жизни после переезда, внезапная. Она пришла сразу после слов Би о побеге от себя и укоренилась. Гарри чувствует её корни глубоко в себе. Единственный шанс выкорчевать — проверить на практике. Ведь возможно, что эти не дружеские чувства к Луи образовались потому что Гарри давно не ощущал сексуальной близости. Они просто влезли туда, где появилось пустое пространство. Он заполнит его и всё будет по-прежнему. Брайс не возражает, не пытается остановить, чему Гарри несказанно рад. Её тонкие пальцы лишь скользят по его локтю, ненакрашенные ногти цепляются за ткань рубашки. Словно сама реальность пытается удержать здесь в тёплом лете, наполненном делами. Избавить от пропахшей алкоголем ночи. Но Гарри не останавливается. И не оглядывается. Быть может он и пожалеет, но это будет потом. Сейчас ему необходим глоток прошлой жизни.ღღღ
Падающий из приоткрытой двери свет наполнен неоном и желанием. В нём пульсирует отсутствие границ, удовольствие, не несущее за собой последствий. Популярнейший клуб Столицы вновь распахивает свои двери для Гарри, заманивая его в паутину лжи и отсутствия чувств, к плотским утехам и обманам. Сегодня он не противится. За порогом ночи нет места. Тут царит оживлённая атмосфера праздника: громкая музыка, запах сигаретного дыма, алкогольные пары. Блёстки и волны стучащего ритмичного света. Брайс бы посмеялась, если бы узнала какое место для своего эксперимента выбрал Гарри. К счастью, её здесь нет. Пробираясь угрём между танцующими и целующимися он посмеивается про себя. Из этого клуба Гарри сбежал, бросив Би и всю эту суматоху разгульной жизни, в деревню. Та поездка в машине под голос незнакомого парня, проповедующего истину, осталась где-то в прошлой жизни. Встреча с Луи, Робин, Найлом и заскорузлым деревенским обществом — то, что стало реальностью. Остальное затёрлось и покрылось ворохом пыли. Луи. Даже нырнув с головой в прошлое мысли о нём не унять. Во рту тёплый сладкий вкус, подаренный иллюзией сна. Чтобы смыть его Гарри опирается о барную стойку и стучит по мраморной столешнице уголком кредитки. Стакан виски ложится в руку и холодит тем воспоминанием, которое невозможно забыть. Слишком много раз повторялось движение, будто зацикленное. Но несмотря на привычность, которая идёт откуда-то из глубины, из тех сундуков в дальнем углу личного чердака, куда Гарри спрятал всё, что касалось столичной жизни, ощущение всё равно чуждое. Изменения, произошедшие за лето, сделали его другим. Тот, кто держал стакан раньше, безвозвратно ушёл. Гарри отпивает свой напиток, и тот горчит на языке. Ему немного страшно от свалившейся тяжести прошлого, от всех изменений. Пусть Гарри и хотел их. Зато эти рассуждения размалывают мысли о Луи молотом страха, а виски смывает сладость с губ, заменяя их горечью. И вот Гарри уже готов к тому, что предлагает Столица. А у неё есть многое. Правда, всё одного сорта. Но Гарри здесь именно за этим, а потому оглядывается с циничным, пресыщенным взглядом — сканирует толпу. Он ищет то, что заставило его бежать два долгих месяца назад. Хочет продолжить с той точки, на которой остановился. Черты девушки почти стёрлись из его памяти. Остались только образы её слов, уже даже не ранящие. Были ли её волосы светлыми, как у Эбигейл? Или каштанового цвета Мару? В пульсации клубного неонового света редко удаётся узнать истинный оттенок, а с ней им так и не удалось покинуть территорию громкой музыки и ярких вспышек. Но Гарри не сдаётся и упорно ищет. Ему кажется, что огромное существо, в недрах которого они все собрались, превратившись в связанные единой структурой атомы, обладает разумом. Оно подскажет, выдохнет нужный ответ Гарри в ухо, толкнёт его в плечо рукой, не облачённой плотью. Девушек вокруг много. Их взгляды касаются его, некоторые — перекрещиваются с его взглядом. Но интуиция не подаёт знаков, и сущность, в недрах которой он застрял, молчит. Один стакан виски сменяется другим. Мелодии чередуют друг друга, не цепляя Гарри, не оставаясь в воспоминаниях. Минуты тикают всё медленнее, и интерес к проводимому эксперименту затухает. Гарри почти решается отправится к выходу, чтобы вернуться в свой гостеприимный дом под бок к Брайс. Этому не суждено случиться: чужой взгляд наконец цепляется за него и поддевает внимание острым крючком. Не сорваться. Гарри остаётся лишь замереть, пытаясь осознать, почему он оказался в плену именно этих глаз. От того ли, что они цвета летнего неба? Гарри отворачивается, хоть и с трудом, чтобы заказать ещё виски. Это третий стакан, и у него уже слегка шумит в голове. Но выбор, который он сделал сегодня, требует смелости или нетрезвости. Первого за Гарри никогда не водилось. И пока он дышит, согревая горькую и сильно пахнущую жидкость в стакане, в голову вдруг приходит мысль, что сегодня выбрали его. Это не он остановил взгляд на голубых глазах и тонких запястьях. Он не мог. — Привет. Звук голоса недостаточно нежный для причин, по которым Гарри взглянул на этого парня. В нём нет тягучей ленцы. — Привет, — всё равно отвечает Гарри, давая зелёный свет. Выдыхает пропахшее виски дыхание, и вместе с ним остатки страха. Он ещё не до конца уверен, к чему приведёт это беспокоящее внутренности знакомство, но хочет узнать. Поэтому разворачивается к незнакомцу, отводит локти назад, опираясь о барную стойку. Гарри демонстрирует заинтересованность и чуть улыбается. — Марвин. — Гарри. Клуб скрепляет знакомство заигравшей мелодией, новой незапоминающейся чередой звуков. Марвин закуривает сигарету, и приходится приложить усилие, чтобы не скривиться. Но тем лучше: меньше тревожащей Гарри схожести. Между ними повисает пауза. В этот момент они должны прицениваться, прикидывать шансы на совместимость вкусов и взаимное удовольствие. Скорее всего Марвин так и делает, но для Гарри вопрос решён. Несмотря на холод, сковавший кишки, он хочет сделать следующий шаг. И молится, чтобы это сработало и разогнало пустоту, вызывающую странные мысли. Марвин ухмыляется, и Гарри чувствует знакомый приступ смеси отвращения и желания, который всегда начинается где-то внизу живота и лишает его разума. Он вздрагивает, и Марвин улыбается шире. — Не волнуйся, — рука ложится на талию Гарри и скользит вверх по лопатке. Это действительно приятно, как и шёпот, обжигающий ухо. — Ты выглядишь таким чопорным, застёгнутый на все пуговицы. Хочу их расстегнуть. Только сейчас тоска даёт о себе знать в полной мере. Гарри не был заперт в одиночестве: поцелуи Брайс, объятия Найла, прикосновения Луи — всем этим полнилось лето. Но именно по скользящей страсти, по обещаниям наслаждения, которыми отличаются прикосновения потенциального партнёра для ночи, скучал Гарри. Тосковал и сам не замечал. — Сделай это, — хрипло разрешает он. Гарри до отключения разума необходимо ощутить прикосновение чужой кожи к своей. Он должен вспотеть не от жара солнца, а от идущего изнутри огня. Поэтому его никто не заставляет идти следом за Марвином, ноги переставляются сами. И тяжёлая от желания рука на пояснице не позволяет притормозить. В этом тёмном, обитом тканью закутке клуба Гарри бывал не раз. Но именно сегодня нахождение здесь сводит с ума. Марвин шепчет что-то, но до разгорячённого виски и вернувшимися воспоминаниями о прошлой жизни сознания мало что доходит. Гарри различает лишь комплименты, вязкими каплями стекающие в его разум. — Быстрее, — умоляет он. Оказывается в том, чтобы позволить кому-то расстегнуть собственные джинсы, спрятано огромное количество эротизма, которого Гарри никогда не замечал. Теперь, когда чужие пальцы залезают под ремень, тянут вниз ткань, касаются там, где уже давно никто не касался, ему окончательно срывает тормоза. Гарри стонет и совсем не стесняется этих требовательных и грудных звуков, заглушаемых музыкой. А Марвин не считает нужным обращать на них внимание. Ему будто бы именно это от Гарри и требуется: проскальзывающий во всей его отдаче голод не вызывает изумления. В непостоянном свете ночного клуба нет возможности смотреть в глаза, чему Гарри рад. Он не хочет близости, только быстрый горячий секс, который встряхнёт его. Наполнит. Это он и получает, в лучших традициях Столицы. Никаких привязанностей и обязательств. Чужие губы вокруг его члена, полное наслаждения мгновение, которое длится и длится. И с тем, как жар разгорается, становится больше, растекается по венам, Гарри чувствует, что возвращается к жизни. Больше нет серебристых нитей страха и неуверенности. Их выжгло страстью. Нет лишних мыслей — смыло волной огня. Только тяжёлое дыхание, которым изо рта вырывается удовольствие. Оно всё длится и длится, тягучее, словно расплавленный воск. Гарри интуитивно ловит чужую руку, но не для того, чтобы переплести в романтическом жесте пальцы. Он сжимает свою ладонь вокруг чужого тонкого запястья, не осознавая насколько необходим ему этот жест, чтобы кончить. Подушечки пальцев с силой вдавливаются в переплетения чужих вен, позволяя наконец испытать то освобождение, ради которого Гарри явился сюда. Но финальный стон вдруг приобретает удивительные очертания. — Луи... — Марвин, детка, — поправляет клубный приятель, нагло ухмыляясь влажными губами. Гарри зажмуривается. Ужас вновь возвращается, с удвоенной силой, и теперь нет никакой возможности выковырять его из себя. Эксперимент, кажется, провалился.
