The region of the summer stars

      Свет становится невыносимым. Он разбивается о стёкла вдребезги, и осколки эти порождают сотни солнечных зайчиков. У Гарри болят глаза. В голове сходит с ума африканский барабан, отбивая ритм разочарования и страха.       Дверь тихо скрипит.       — Гарри?       Брайс появляется вовремя, когда его веки плотно сомкнуты. Можно притвориться спящим. Можно — мёртвым.       — Гарри? Там пришёл Луи.       Ну, конечно. Кривая улыбка не обретает форму, оставаясь в сознании Гарри горькой складкой. Его лицо по-прежнему безмятежно, словно у спящего. Но Брайс не уйдёт, как не уйдёт и Луи. По крайней мере без объяснений.       Их Гарри дать не может. Поэтому садится на кровати, глядя на пятна света на полу и избегая смотреть на подругу.       — Время поливать.       Что-то в его горле даёт сбой: голос звучит слишком тихо для позднего летнего утра. Брайс не хмурится и не пытается достать тревожащее наружу клещами. Она заходит в комнату и садится рядом. Бедро касается бедра.       — Ты поздно вернулся? Я уже спала, видимо.       Гарри кивает, словно китайский болванчик.       — Нашёл, что искал?       Где-то на первом этаже хозяйничает Луи. Гарри слышит как свистит чайник, как хлопают дверцы кухонных шкафчиков. За окном какофония привычных природных звуков, состоящих из пения птиц и вторящего им — насекомых.       Гарри снова кивает и поднимается на ноги. Би не следует за ним в ванную, и только тихий вздох сожаления долетает туда. Но дверь безжалостно отрезает его.       Плеск, когда Гарри умывается, звучит ненатурально. В трубах едва слышно угадывается течение воды. Он долго смотрит на себя в зеркало, пытаясь осознать изменилось ли что-то в нём сегодня ночью или оно изменилось давно. Капли текут по коже. Она всё та же. Глаза всё те же. Только в груди давит, а вдохи срываются каждый раз, когда мысль ускользает в произошедшие вчера события.       Но Луи ждёт внизу. Поэтому Гарри запирает все свои сомнения на замок, меняя их зачатками актёрского таланта, и спускается в кухню.       — Утро просто прекрасное! — лучезарно улыбается друг, а у Гарри горькая слюна стоит во рту. Он кивает и старается не пялиться на Луи.       У Марвина те же самые тонкие запястья с чуть выпирающей косточкой.       Гарри кажется, что его сейчас стошнит.       — Идём, — зовёт он, не оглядываясь на Луи и налитый в чашки чай. Не схватив даже бутерброд.       Завтрак остаётся остывать, но Гарри всё равно. Даже если его друг сожалеет по этому поводу. Он решительно выходит в стоячий летний воздух, наполненный липким жаром и приставучим жужжанием насекомых.       — Плохая ночь?       Луи нагоняет, чтобы идти с Гарри в ногу. Его вопрос заставляет невольно вздрогнуть, словно обвинение. Но единственный, кто может винить Гарри в произошедшем — это он сам.       Хотя Луи и замечает то первое движение плечами. Может поэтому уточняет:       — Плохо спал?       — Нет, вовсе нет.       В свете солнца трудно прятать эмоции. Гарри чувствует внимание Луи на себе и от этого ещё больше теряет контроль над собственным лицом. Ему кажется, что уголки губ против воли опускаются в горькую складку, а сердцебиение учащается так, что друг слышит его, даже стоя поодаль.       — Не хочешь говорить? — брови Луи округляются в удивлённо-разочарованном выражении. Это одновременно вызывает прилив чувства вины и колющее раздражение.       — Говорить о чём? — притворяется глупцом Гарри.       Его руки живут своей жизнью. Отлаженными гладкими движениями он достаёт из своего хлипкого сарайчика инструменты: лейку и лопату. Вторую протягивает Луи, не глядя в глаза и стараясь ни в коем случае не коснуться его руки пальцами.       Луи отворачивается, пристально разглядывает огород, прикидывая объём работы на сегодня, но Гарри видит, как тонкие руки стискивают черенок.       — Я был в Столице, — нехотя признаёт он, не желая быть грубым со своим другом. В конце концов, Луи не заслужил этой отчуждённости с его стороны. — По делам.       — По делам, — повторяет тот, каким-то странным холодным голосом. И вдруг словно пробуждается от сна. — Что ты думаешь о том, что Джордж наконец-то вылез из своего панциря?       Тон уже совсем другой. На лице Луи вновь появляется беззаботная улыбка, и он позволяет Гарри сбежать от неприятных расспросов. Только в уголках глаз нет солнечных морщинок.       — Думаю, это здорово, что Брайс смогла расшевелить его, — Гарри отвечает с энтузиазмом. Его радость за дедушку Найла — искренняя. — Раньше он был таким суровым. Не хотел со мной говорить, когда я пришёл на ужин по приглашению Эвелин.       — Найл хвастался, что ты поставил абсолютный рекорд тогда.       — Нет. Абсолютный рекорд принадлежит Би.       Они молчат некоторое время, потому что Гарри уходит в другую часть огорода. Работа продвигается медленно, и пот, катящийся по спине, не добавляет в настроение радости. Гарри хочется, чтобы у них с Луи всё было также легко, как и раньше. Но понятия не имеет, как это сделать.       — Твоя девчонка действительно великолепна!       Это первый комплимент, который Луи делает Брайс. И он звучит действительно сильно: интонация, выражение лица, пауза, предшествующая высказыванию — всё это не позволяет Гарри усомниться в правдивости слов. Ему и самому приятно осознавать наконец, какая сила прячется внутри подруги. Долгие столичные ночи не способствовали этому.       — Она у меня действительно необыкновенная, — подтверждает он кивком. — Сделала без страха и сомнения то, от чего я малодушно отвернулся.       Жизнь порой поворачивается другим боком так, что ты и не замечаешь этого. Гарри оставляет своё полезное и изнурительное занятие и выпрямляется во весь рост. У него влажные спина и шея, а в мышцах чувствуется лёгкая натруженность.       Луи побуждает его продолжать одним лишь взглядом. Смотрит прямо и внимательно, потому что действительно хочет услышать его рассуждения.       Говорить о собственных мелких слабостях легко, когда есть одна большая, заполняющая собой всё. Гарри смотрит на Луи, на тонкую резинку ворота футболки вокруг горла, и стараясь отвлечься от липких грязных мыслей о его коже, говорит о Джордже.       — Знаешь, когда Найл впервые заговорил о дедушке, о его болезни, я захотел заткнуть уши, — признаётся Гарри. — Мы ехали в его машине, она громыхала и тряслась. Не было никого, кроме нас двоих. И Найл даже не выразил сильных эмоций и не рассказал о действительно трудных вещах. Он выронил сухой факт, а я, как последний трус, тут же сменил тему. Я полностью закрылся, отбросил эту мысль, лишь бы не думать о чужих трудностях.       Из грядки, холмика земли, окружённого канавкой, торчат белые, мягкие на вид ростки тюльпанов. Может, лука. Гарри усердно тыкает их тяпкой, лишь бы не смотреть на собеседника. Хотя признаваться в собственных слабостях гораздо легче, чем пытаться скрыть волнующее желание. У Гарри плавятся мозги от всех этих мыслей о Луи не как о друге.       — Но ты же не отвернулся от Пенни, — возражает тот. Гарри хмыкает, выражая презрение к себе в этом коротком звуке.       — Пенни я мог помочь. Даже не стараясь.       Нервозность, которой Гарри страдает последнее время, вырывается из под контроля. Она мешает движениям, и он всё более неаккуратен в деле, которое того не терпит. Луи перехватывает руку за запястье, не позволяя испортить нежные ростки очередным рваным движением.       Это горячо. Чтобы не вырывать кисть из цепкой хватки, но освободиться от плавящего прикосновения, Гарри встаёт. Пальцы, причиняющие коже так много дискомфорта, соскальзывают, и они с Луи вновь оказываются не соединены. Гарри нравится эта дистанция: прямо сейчас она позволяет дышать и мыслить. Хватает и пронзительного взгляда, под которым едва удаётся держать маску.       — Весь основной груз решений лёг на плечи Пенни. Я лишь делал то, что умею лучше всего — платил, — Гарри оглядывает свои грядки и задаёт вопрос в надежде, что Луи наконец отцепит от него свой сканирующий взгляд и прекратит портить это утро трудными темами. — Это тюльпаны?       — Это лук.       Он всё равно смотрит, даже спустя минуту тишины, в которой ещё кажется звучит отголосок его последней рубленой фразы. И Гарри смотрит в ответ, заворожённый. Насекомые в траве пытаются заполнить пространство между ними звукам, но им это не под силу.       — Почему ты так смотришь? — наконец спрашивает Луи.       Какого ответа он ждёт? Его кожа кажется по-настоящему золотой, особенно когда влажно поблёскивает потом после физической нагрузки. Глаза наполнены эмоциями через край. Губы приоткрыты. Гарри зажмуривается и может сказать лишь то, что Луи выглядит красивым.       И это не тот ответ, который ждёт его друг.       — Просто задумался. Обо всём.       Луи кивает. В его голове должно быть тоже много мыслей, но Гарри хватает своих. Он не хочет знать о чужих, взвалить ещё и этот груз на свои плечи.       Снова малодушничает.       И за этой борьбой с самим собой не замечает мелькнувшую за стёклами очков грусть.

ღღღ

      Луна всё увеличивается в размерах, смотрит любопытно в окно, проталкивая бледный бок между створок. Брайс снова отсутствует.       Медленно, но Гарри наконец начинает чувствовать ревность. Она похожа на зуд глубоко в костях и появилась то ли от того, что он совсем один здесь, где должен быть окружён любимыми людьми, то ли из зависти, что Би, кажется, нашла нечто, что ему самому не досталось.       Гарри поворачивается на бок в холодной постели, лишь бы уйти от преследующего взгляда Луны. Внизу слышны шаги. Деревянные полы едва слышно дышат под чужими ступнями.       Но Брайс никогда не возвращается от Найла среди ночи. Она остаётся до утра, а порой и до самого вечера.       Ночной холод кусает за пальцы, когда Гарри опускает ноги с кровати. Света хватает, поэтому он смело покидает спальню. Только в коридоре чуть мешкает: у лестницы нет окон, и сгустки тьмы там глубже и полнее. Но в нём уже давно, как в хозяине этого дома, бьётся второе сердце. Гарри чувствует себя в безопасности и от былого суеверного страха нет и следа.       В гостиной на первом этаже бьют дедушкины часы, разгоняя сонную тишину полуночи. Где-то внутри Гарри есть правдивая мысль о том, что они всегда звонят перед встречей с ней.       В голубом кресле восковой фигурой застыла мать. Подтверждение его думам.       — Привет.       Гарри садится напротив. Мама улыбается ему приветливо, но не отвечает. У неё во рту уже нет крови, и вместо белого свадебного платья яркое коктейльное, какие она любит.       На плечо ложится рука. Её тяжесть кажется смутно знакомой, почти родной, но когда Гарри оборачивается, то видит перед собой незнакомое лицо. Он оглядывает свою гостиную, наполненную неизвестными ему людьми, и не может отделаться от чувства, что знает их.       — Привет, — снова повторяет он, теперь уже стоящему над ним молодому мужчине. Тот тоже не отвечает.       Часы всё бьют, и постепенно звон перерастает в громоподобный грохот. Собравшиеся сегодня в гостиной дедушки люди говорят. Их голоса сливаются в гул, наполняют и без того разврываемую звуками часов комнату. У Гарри сдавливает виски и сердце заходится в такт ударам.       Он ещё пару раз пытается заговорить, но всё безрезультатно. Ему не перекричать нарастающий шум, сводящий ночь с ума. Единственное, что остаётся, что Гарри и предпринимает: он кричит на них. На часы, на людей, скопившихся вокруг мамы.       И, проснувшись, резко садится в кровати. Сон как рукой снимает.       Луна действительно пялится в окно мутным белым глазом, а Би не ночует в его кровати, но внизу в гостиной царит абсолютное одиночество. Деревянный пол молчит, не предупреждая о незваных гостях.       На висках капли пота, когда Гарри касается их пальцами. Внутри всё ещё пульсирует боль.       — Что же тебя тревожит, Стайлс? — спрашивает он у собственного подсознания. Но то даёт ответы лишь вот такими запутанными снами и никак не желает высказать всё напрямую.       — По крайней мере, не Луи.       Его шёпот в спальне звучит весомо. Сны о друге, со всеми не дружескими желаниями, наполняющими их, гораздо страшнее и болезненнее, чем эти загадки о маме.       И всё же ощущения не дают Гарри покоя. Нет больше ни единого шанса перевернуться на другой бок и заснуть вновь. Тревожит то чувство привязанности, что он испытал во сне, когда мужчина положил ему руку на плечо. То узнавание полностью незнакомых лиц.       За плечом ночь мурлычет о своих тайнах, ждущих раскрытия. Гарри встаёт на ноги, смотрит на Луну, замершую в окне. Она со всем своим нахальством насмехается над ним.       Что-то крутится совсем рядом. Концы этих мыслей задевают Гарри, но ухватить себя не дают. Что-то связанное с прошлым мамы тревожит его подсознание.       Есть только одно место во всём доме, где хранится мамина юность. Чердак. Гарри так и не выбросил оттуда сундуки с её хэллоуинскими нарядами и игрушками. Но идти лучше утром. И лучше в компании. Поднимись он туда в одиночестве, и тоска по дедушке вновь выжрет внутренности голодной пастью.       И всё же сон развеялся. Гарри раздумывает над тем, чтобы спуститься в кухню и выпить чаю. И вдруг вспоминает об ещё одной вещице из маминого прошлого. Луи вернул ему фотографию, но занятый летними делами и собственными проснувшимся чувствами Гарри так больше ни разу на неё и не взглянул.       Свет ослепляет яркой вспышкой, и требуется время, чтобы привыкнуть. Зато Луна наконец перестаёт действовать на нервы своим назойливым вниманием. Гарри ещё щурится, когда ищет в карманах кофты ту фотографию.       На ней всё та же молодая Энн. Юноша прижимает её к себе с той же нежностью. Папа Эбигейл, так сказал ему Луи тогда. Каждое лицо на фотографии, кроме маминого, неузнаваемо. Но Гарри почему-то кажется, что именно этих людей он видел в своём сне. Его подсознание кричит об этом моменте. Именно о нём. В запечатлённой секунде прошлого прячется откровение, гложущее кости.       И всё же сердце Гарри уже не несётся вскачь, когда он думает об этом. Хотя могло бы. Всё, что он чувствует, — твёрдость, и холод, и онемение, и липкость на сердце. Смотрит на глянец, потёртый временем, и не может отделаться от мысли, что держит в руках ключ.       Только вот куда его вставить совершенно непонятно.       — Просто позвонить тебе и спросить?       Плевать, что Луна подслушивает. Гарри может себе позволить задать вопрос вслух. Гораздо проще разговаривать с фотографией мамы, и знать, что не получишь ответа, чем набраться смелости и спросить в лицо.       — Уверен, ты только этого и ждёшь, — хмыкает он. И не собирается звонить. Эта тайна пока не сводит его с ума, лишь беспокоит изредка запутанными снами.       Правда в том, что будь их семья хоть на четверть действительно семьёй, Гарри мог бы спросить у мамы о её прошлом. Он бы не бегал от её внимания, не игнорировал бы звонки. Но они те, кто они есть, и слово "мама" используется им больше по давней привычке, чем в попытке выразить чувства.       Их нет. У Энн та же фамилия, но они полностью чужие люди. Гарри признал это давно, и также давно с этим смирился.       — Так почему же ты достаёшь меня?! — вопрошает он у собственного подсознания. И валится обессиленный на кровать, оставив фото в том же кармане, в котором его нашёл. — Будто мне мыслей о Луи не хватает!       Их действительно много. И они закручиваются тугой спиралью вокруг рёбер, мешая дышать. А ещё ко всему прочему добавляются жгучее ощущение раздражения. Почему всё должно быть так?       У Гарри наконец есть дом, к которому он чувствует принадлежность. Рядом его Би, с лёгкостью променявшая столичную ночь на солнечные дни. Лето в разгаре, сад в цвету.       А ещё есть друзья. Настоящие, не зависящие от цвета кредитной карточки.       Гарри бесится, что сам всё усложняет. Ненавидит себя за постоянные мысли о маме, за дурацкую влюблённость в лучшего друга. Ведь для счастья под рукой есть всё, а он так глупо пропускает это мимо, зацикленный на своих мыслях.       С ними вновь проходит ночь. Вновь без сна. Утро близится, обещая очередной насыщенный трудом день, а Гарри чувствует усталость. Она копится внутри костей недостатком сна и постоянным стрессом.       С первыми лучами солнца Гарри покидает комнату, оставив кровать измятой и незаправленой. В его голове вновь полно хаотичных мыслей, в висках снова рождается боль. К обеду она опоясает голову и начнёт сжиматься.       Но есть и светлое пятно в предстоящем трудном дне. Луи.