Отцы
24 ноября 2019 г., 18:43
Луи не приходит в обычное время, чтобы помочь Гарри полить огород и избавиться от вновь проросших сорняков. Вместо этого ему приходится довольствоваться обществом Лу, которая ни только не в силах помочь, но и прикладывает максимум своих щенячьих усилий, чтобы испортить грядки Гарри.
Это делает его немного раздражённым, но когда он тормозит у дома миссис Томлинсон, от этого чувства не остаётся и следа. Чего не скажешь о Луи, который сегодня решил разозлиться за них обоих.
— Ты не можешь просто уйти! — кричит он, и звук его ярости вырывается на улицу и рассеивается по ней, заставляя Гарри ёжиться в солнечный день.
Следом за этим ультиматумом из дома Томлинсонов появляется Найл. Он пытается хлопнуть входной дверью, но Луи ловит её рукой, сдерживая напор. Застывшему у калитки Гарри на мгновение кажется, что они дерутся.
— Я могу! Потому что я не желаю больше тебя слушать!
— Но ты пытаешься уйти не от меня. Ты плюёшь на своё будущее!
Луи следует за ним по ступеням, стуча подошвами кед, не стесняясь собственной злости. Гарри может вновь разглядеть в лице лучшего друга того самого незнакомца, грубившего ему у дверей магазина Пьера.
— Послушай, — Найл бросает Гарри короткий кивок, но больше ничем не выдаёт их дружеского отношения. Он вообще больше не смотрит на своего приятеля, полностью концентрируясь на Луи и ссоре с ним. — Тебе очень легко говорить. Но не у каждого в голове библиотека с книгами. Некоторые не отличаются знаниями. Или способностями к ним, как мы убедились сегодня. Я слишком глуп для этого.
Гарри словно застыл на сквозняке: холодок бежит по позвоночнику от каждого слова друзей, брошенного ими друг в друга. Всё дело в неподдельном раздражении, пропитавшем голоса.
— Зачем ты так говоришь? — Луи искренне возмущён. Он сжимает локоть Гарри, проходя мимо, но не останавливается, следует за Найлом за пределы своего двора. — Ты оправдываешь свою лень? Или неуверенность? Попробуй ещё раз!
— Я оправдываю себя самого! — оба они останавливаются у машины Найла. — Если тебе так приспичило ехать в Университет, так поезжай! Я остаюсь здесь.
Луи разглядывает своего друга долгое мгновение, и только потом кривит губы и в порыве злости бъёт кулаком по капоту машины.
— Какой же ты трус!
В ответ Найл лишь закрывает дверь с оглушающим хлопком. Машина старая и от такого обращения того и гляди развалится, но ярость клокочет внутри и не позволяет ему быть бережнее. Не сейчас, когда Луи, видимо, задел те самые глубокие и потаённые струны в душе.
Он уезжает вниз по дороге, оставляя их обоих у обочины: Гарри застыл садовой статуей, оглушённый напором. Луи же опустошён, судя по его плавающему в пространстве взгляду.
— Хочешь поделиться? — когда проходит достаточно времени, чтобы дыхание восстановилось и голос не выдал эмоций, спрашивает Гарри.
— Если ты хочешь услышать, — пожимает плечами Луи, но в дом его приглашает.
Винсент отсутствует, увлечённый хорошей погодой и компанией маленькой племянницы Зейна, Жасмин. Миссис Томлинсон навещает семью Эбигейл, о чём Луи упоминает вскользь, когда Гарри заглядывает в кухню, чтобы поздороваться.
— Так мы одни в доме? — озвучивает он свою мысль вслух, поднимаясь за Луи по лестнице на второй этаж.
От короткого кивка у Гарри слабеют колени. Он хватается за перила, чтобы унять предательскую дрожь пальцев или не упасть. Луи словно затылком ощущает перемену в его настроении.
— Я не кусаюсь, — бросает он через плечо с улыбкой, какую в столичном клубе Гарри обязательно принял бы за приглашение. Но они не в Столице.
— В отличие от Лу.
Мысль о сравнении со щенком спасает его нагревающуюся от вида игривого Луи кровь, развеивает хоть немного подскочившее напряжение. Друг замирает на последней ступени и полностью оборачивается.
— Она кусается?!
— Да, — Гарри приходится задрать голову, чтобы смотреть на Луи. — Грызёт плинтус в гостиной. Но это, как я и сказал Би, моя наименьшая проблема.
Удивление плавно меняет черты лица, и они заостряются, выдавая печаль.
— Думаешь о том, что Пьер может быть твоим отцом?
— Он — мой отец, — твёрдо, в своей манере произносит Гарри, не допуская сомнений. — Я собираюсь поговорить с ним об этом.
Стон Луи отчаянный. Он указывает другу на край кровати, а сам садится на пол. Пока Гарри оглядывает новое для него место, где абсолютно всё пропитано личностью Луи, тот покусывает в нерешительности нижнюю губу. Тишина оказывается страшнее разговора, который Луи хочет вести, поэтому он всё же не выдерживает:
— Я думаю, что это очень плохая идея — идти к Пьеру и признаваться в родстве. У тебя нет никаких доказательств. Даже больше, у тебя нет оснований считать, что он твой отец. Только домыслы на основе одной единственной фотографии.
Возражения Луи похожи на самые тёмные и одинокие часы. Они моментально погружают Гарри в рефлексию собственных сомнений, и в его голове не остаётся места для рассудка. Только боль и слабость.
И он не может не задаться вопросом: если бы сам Гарри был важнее для Луи, а не Эбигейл, он всё также отговаривал бы от этой встречи? Или наоборот, сминая сомнения и страхи, уговаривал бы разобраться в этой истории?
— Я не прошу поддерживать меня, — Гарри делает над собой титаническое усилие, чтобы эта ложь казалась правдой. Ему кажется великодушным отстранить Луи и остаться с проблемой наедине. И чем больше его нужда в дружеском плече, тем более возвышенно он ощущает себя.
— Я не могу просто оставаться в стороне, — Луи взлохмачивает волосы пальцами, разглядывая угол комнаты, словно он может найти там ответ.
Гарри всё ещё чувствует себя гостем. В этой комнате, где Эбигейл вероятно без стеснения может сидеть на кровати Луи, брать его вещи и заходить в любой момент без приглашения. Да и во всём городе, где многие до сих пор не рады ему, где некоторые двери никогда не откроются.
— Ты должен, — настаивает Гарри. — Потому что Эбби — твоя девушка. Я знаю, как это — заботиться о ком-то вопреки собственным интересам, поверь.
У Луи странный взгляд. Он возможно понимает, что речь идёт о Брайс, и будь Гарри чуть менее погружён в свои мысли, он бы обязательно заметил недобрый огонёк во всегда светлых глазах.
Но его и самого уже одолели внутренние демоны. Благородство не продержалось долго, уступив место злости, причина которой Эбигейл. Всегда Эбигейл. Гарри вдруг с удовольствием представляет, как отнимет толику внимания её отца. Папина единственная принцесса не переживёт даже если Пьер всего лишь познакомится с Гарри. О более глубоких отношениях нет смысла пока даже мечтать.
— О чём ты думаешь?
Луи кладёт руку ему на колено, чтобы привлечь внимание. Гарри словно пробуждается от глубокого сна, признаваться в котором нет сил. Поэтому он возвращает внимание Луи к ссоре, произошедшей недавно у порога этого дома.
— О Найле. Расскажи мне.
Не сдержав желания, Гарри проводит по голове друга пальцами, чтобы пригладить волосы. Они мягкие, вобравшие в себя всю силу летнего солнца. Луи не отдёргивает голову прочь, напротив, кажется наслаждается прикосновением. Или Гарри хочет так думать.
— Он просто глупец, — начинает Луи с несвойственной ему хрипотцой, словно голос подводит. Гарри возвращает руку на кровать рядом с собой, упирается ею в мягкий матрац, разглядывая друга, вслушиваясь в звук его голоса, заворожённый не столько рассказом, сколько самим Луи.
— Или это ты хочешь так думать?
Брайс тоже говорит с ним подобным тоном: менторским, чуть свысока. Будто только она может знать, что для Гарри хорошо. И это сходство в речи Луи заставляет сопротивляться, вставать на сторону Найла.
— Нет, — с жаром отрицает друг. — Он сам хотел пойти в Университет. Я же помню! Только и грезил. И кофту, которую ты подарил, носит, не снимая.
— Так в чём же проблема? — удивляется Гарри.
— Как всегда — в деньгах.
Вновь и вновь Гарри не перестаёт удивляться жизни. Для него всё, что касается денег — просто. И в то же время, Зейн и Найл, так отчаянно в них нуждающиеся, имеют гораздо больше. То, о чём Гарри мечтает, за что он отдал бы свою кредитку не задумываясь. Любовь и семья.
И у Гарри нет ничего из этого.
— Я пытался помочь ему сдать вступительные экзамены, — продолжает тем временем Луи. — Но ничего не вышло. Сегодня утром он получил письмо с отказом.
Гарри представить себе не может, какие чувства обуревают Найла прямо сейчас. И оба они, он и Луи, сидят тут, разговаривают о проблеме, которая не стоит ничего для них. А для Найла — жизнь.
— Он расстроился, — Гарри пытается не ставить себя на место друга, и никак не может. — А ты продолжил настаивать. Би тоже всегда настаивает, когда мне нужна поддержка.
Ресницы Луи кажутся ещё темнее, ещё длиннее, когда он удивлённо хлопает ими. Раздражение, вызванное отрицанием Найла, его нежеланием продолжать, деформируется. Взгляд светлеет, и в него возвращается свойственная Луи рассудительность. Гарри испытывает мимолётный укол гордости от того, что впервые не Луи открыл ему глаза на что-то, а наоборот. Приобретённый за годы жизни рядом с Брайс опыт впервые делает Гарри значимым.
— Ты так хорошо прочитал ситуацию, — Луи вновь покусывает нижнюю губу, глядя не на Гарри, а в окно, где над зелёными кронами садовых деревьев светлеет небо.
Эта привычка выдаёт волнение и нерешительность, Гарри давно заметил её за другом. Теперь ему хочется коснуться большим пальцем нижней губы и потянуть вниз, высвобождая её из плена белых зубов. Слова Мару о влюблённости в Луи с каждым днём обретают всё больше: не просто очертания, а наполнение и форму.
Естественно он сдерживает свои порывы, позволяя сердцу трепыхаться за рёбрами от разочарования и лёгкого тянущего дискомфорта, который однажды обязательно превратится в боль. И может так и должно быть.
Этим утром Гарри впадает в пучину меланхолии, обнаружив в очередной раз, что мир полон нерешаемых проблем. И как в случае с окружающими, его история тоже окажется не с тем окончанием, которое он выбрал бы сам.
— Я мог бы помочь Найлу, — без особой надежды говорит Гарри.
И видит в ответ ровно то, что и ожидал: улыбка Луи грустная. В ней отрицательный ответ, тот же, что Гарри привык слышать от Зейна. Тот, который он совершенно точно услышит от Найла, если предложит свою помощь.
— Гарри, ты должен понимать, что мы не относимся к деньгам также легко, как и ты. И это не упрёк, ни в коем случае, — спешит смягчить свои слова Луи.
— Всё так сложно, — вздыхает Гарри, давая понять, что он не почувствовал обиды от услышанного. — Всё совершенно по-дурацки. У меня есть деньги и я могу отдать их, ничем не жертвуя. Но Найл и Зейн не могут их принять.
— Гарри…
— Нет, нет, — он спешит отрезать поток объяснений Луи. — Я понимаю, хоть и смутно. А тебе тоже для полного счастья в жизни нужны деньги?
Меняя тему полушуточным вопросом Гарри не понимает, что сковыривает единственную болячку Луи. Возможно, более глубокую, чем у его друзей.
Это доходит постепенно: Луи опускает глаза, у губ появляется горькая складка. Гарри даже не осознаёт как грустная улыбка могла превратиться в эту гримасу, если не боли, то глубокого отторжения уж точно. И словно туча находит на солнце, пряча его живительные лучи; также настроение друга действует на окружающую реальность. В комнате будто бы темнеет.
— Деньги не нужны, — глухо говорит Луи. И прежде чем они оба успевают одуматься, продолжает. — Я поступил бы в Университет сам. Своим умом.
— Но…?
В своей печали Луи кажется ещё более притягательным. Гарри сползает к нему на пол, чтобы положить руку на колено. Когда уголки губ его вечно смешливого друга опущены вниз, он не задумывается о своём влечении или о правилах приличия и ненужных мыслях. Гарри на уровне инстинктов необходимо поддержать.
— Отец никогда не даст добро.
Это приговор. Гарри может услышать его сокрушительную силу в простых словах. Они разрушают. Его — только сейчас, но Луи живёт с этим постоянно, дышит, мыслит, покрывается всё большим количеством трещин. И что тут ответить? Как поддержать? С каждым днём, за который, Гарри думает, он взрослеет, чувство бессилия растёт. Беззаботность этого места, так приятно отличающая его от Столицы, обратилась со временем в неприступность. Остаётся только усесться поудобнее и наслаждаться собственной неспособностью ничего изменить.
— Ты никогда не говорил, — произносит Гарри, только чтобы заполнить тягостную тишину. Воздух улицы, пропитанный запахами цветов и сухой дорожной пыли, проникает сквозь открытое окно. Впервые он отвратительный на вкус.
— А зачем? — удивляется Луи. — Зачем говорить о том, что в принципе невозможно?
— Но Найл…
— Найл — дурак, — перебивает Луи. В его вспышке больше зависти, чем злости, понимает Гарри. — Ему нужно было всего лишь учить и учить, пока знания не полезут из ушей. Всё зависело лишь от него самого.
— А от тебя ничего не зависит?
Луи смеётся. Жёстко, словно лупит тугим стеком по коже. Боль от звука его голоса настоящая, задевающая всё самое живое за рёбрами Гарри. Он чувствует мурашки, бегущие по позвоночнику и вдруг понимает, что трясётся. То ли чтобы унять эту дрожь, то ли потому что Луи явно требуется помощь, Гарри хватает его за плечи и вжимает в себя.
Друг тоже дрожит.
— Ты не знаешь моего отца, Гарри. Ты не знаешь…
Они как будто застряли в бутылке, которая постепенно наполняется водой. Воздух ещё есть, и Гарри дышит. Но горлышко высокое и узкое, выбраться невозможно, да и Луи тянет вниз.
Удивительно, что идти ко дну вместе с ним не сложно. Гарри гладит по волосам, по плечам, пытаясь вложить всю припасённую для этого случая ласку, которую он никогда не дарил столичным партнёрам. Суетливые пальцы Луи сжимают ткань футболки на плече. Ощущение родное, словно целую вечность знакомое Гарри.
Видимо, он действительно влюблён.
Принятие чувств приходит так не вовремя. Луи требуется всё возможное участие, дружеская поддержка, а Гарри думает о себе и своих эмоциях. За это стыдно. Он прячет голову в сгибе шеи Луи и сжимает друга крепче, надеясь отрешиться от своих желаний. Но прижимаясь теснее делает только хуже.
Проходит достаточное количество нервных пугливых секунд, за которые сердце Гарри успевает трижды поменять свой ритм, прежде чем Луи отстраняется. Не выпускает друга из своих объятий, а именно отводит голову назад и чуть задирает подбородок.
Гарри тонет в его глазах, наполненных болью от несправедливости и острыми колючками зависти к чужой свободе. Сам же он давно оставил надежду научиться сопротивляться этому магнетическому мгновению между ними, которое порой рождается из тишины и прикосновений.
Поэтому молчание продолжается. И затягивается. Луи облизывает губы, отрывисто сглатывает. Гарри не может моргнуть или отвести от его лица взгляд, и только облака за окном продолжают двигаться по небу. Они же застыли на полу в руках друг друга, и даже сердца кажется не бьются.
— Гарри, знаешь, — пальцы Луи подрагивают на его плечах. Тот снова облизывается. — Знаешь, я не могу объяснить это… Но я чувствую...
Таким он своего друга ещё не видел. Луи полнится сомнениями. Те выплёскиваются в мутных предложениях, в скомканных и потерянных словах. Ресницы то и дело трепещут на сжатых веках. Луи видимо не может решить, хочет ли он зажмуриться или всё-таки смотреть на Гарри.
— Я не понимаю тебя, — глухо шепчет Гарри, боясь разрушить этот напряжённый миг. — Но если ты объяснишь, я пойму. Я всё пойму.
Всего лишь один порыв, один кивок от Луи. Всего лишь жест, показывающий расположение, дающий зелёный свет, и Гарри готов сделать миллион первых шагов. Он готов тут же повалить Луи на пол его собственной спальни и заставить забыть обо всём, что тревожило много лет кряду. Подарить ему ту свободу, о которой он мечтает. А главное, стать его. Гарри хотел бы быть рядом и принадлежать Луи.
Поэтому он застыл в собственном теле и ждёт того самого жеста, что позволит ему действовать. Вместо этого реальность даёт подзатыльник громким стуком в дверь, отрезвляя.
Луи поднимается на ноги, словно ничего только что не произошло, полностью рассеивая мгновение напряжения, и уходит открывать дверь.
А Гарри вновь остаётся наедине с собственным недоумением, глотая горькую желчь в горле.
