Дождь
22 декабря 2019 г., 17:19
Вода бьёт его по лицу, но не так сильно, как ударили мамины слова. Гарри хлопает дверью магазина, покидая его, с такой силой, что надеется сорвать к чертям доставучий колокольчик.
Но влажный воздух и дождь не сбивают со щёк жар, не тушат огонь в голове и за рёбрами. Тем более дверь тут же хлопает, выпуская вслед за ним на улицу ещё кого-то.
— Стой, подожди!
Гарри ждёт руку Луи на своём локте, но пальцы слишком тонкие. Длинные ногти скребут кожу.
— Гарри!
Она впервые называет его по имени.
Небо словно примеряет на себя цвет души Гарри: оно чернеет всё больше, и уже ничего не остаётся от дождливой синевы. Выглядит так, будто грядёт буря. И может именно это требуется сейчас, чтобы растворить в ненастье жестокую справедливую правду.
— Ты позлорадствуешь потом, ладно? — он стряхивает руку Эбигейл со своего локтя, но её место тут же занимает привычно-горячая ладонь Луи. — Я не хочу сейчас говорить.
— Гарри.
Луи произносит это таким тоном, какому Гарри не может сопротивляться. В нём тонны нежности и ни грамма набившей оскомину жалости. И словно погода зависит от их настроений — дождь сбавляет интенсивность.
— Бежать бесполезно, — на улице появляется Энн. Раскрывает элегантный чёрный зонт твёрдой рукой. — От себя не убежишь. Уж поверь, сын, я знаю.
Тошнота подкатывает к горлу, собирается горечью под языком. Гарри ненавидит её безупречность: эти тонкие пальцы с одним единственным кольцом — печаткой герцогского дома, идеально уложенные волосы, которым кажется даже ветреная погода нипочём.
Лёгкий макияж на лице мамы лишь подчёркивает правильные черты лица, отсутствие морщин и любых других признаков старения, делает её внешность моложе. Мама Эбигейл кажется старше, выглядит проще рядом с женой герцога. Хотя Гарри уверен, разница в возрасте между ними не ощутима.
— Раз уж мы все здесь собрались, — лёгкие капли поредевшего дождя барабанят по натянутой ткани зонта. Остальные мокнут вокруг неё в напряжённом молчании. — Пора завершить эту давнюю историю. Слишком долго я таскала на плечах груз старых ошибок.
Гарри концентрируется на звуке дождя, но голос матери всё равно прорывает его оцепенение. Рука Луи на локте, словно оковы, сдерживающие от побега. И в то же время якорь, удерживающий от круговорота набирающего силу шторма.
— Когда-то давно мы с Пьером встречались, — Энн держит марку. Её голос звучит уверенно, словно эмоции — это то, чего не существует в безупречном мире герцогини. — Не могу теперь с уверенностью сказать, что были влюблены.
Короткая улыбка делает ему больно. Гарри смотрит на отца Эбигейл без любопытства, с недоверием, и бледность на его щеках говорит о многом. О стыде и раскаянии.
— Я был не прав, — признаёт он в ту короткую паузу, что требуется Энн для вздоха. Она позволяет продолжать, хотя видно, что прошлое мало интересует её теперь. — Не сразу понял, к кому испытывал настоящие чувства. А потом тянул слишком долго, боясь открыть тебе правду.
Короткий взгляд на жену. Гарри скользит к ней за этим взглядом, чтобы обнаружить там похожий набор чувств. Когда-то они сделали его маме больно, намеренно или нет, но сейчас Гарри видит, как прошлое гложет их.
Но не герцогиню, нет.
— Теперь я благодарна тебе, — дождь не может смыть со щёк мамы Эбигейл стыд, но это могут сделать слова Энн. Она касается тёплой сухой рукой влажной кожи подруги и ободряюще улыбается. — Я действительно люблю свою жизнь. И своего мужа. И я никогда не хотела оставаться в этом месте.
Герцогиня обводит взглядом улицу, затихшую под струями воды, растерявшую из-за ненастья всех прохожих. И только их кампания слишком увлечена вскрытием нарывов прошлого, чтобы спрятаться от вездесущих капель.
Когда-то давно Гарри думал, что мама бежит от него, каждый вечер покидая их маленькую квартиру. Её яркий макияж казался ему упрёком, сильный запах духов — затаённой обидой. Энн перебирала мужчин, и он наконец понял почему. Вырос, совершил всё те же ошибки. И понял. Разве сам он не перебирал девушек и молодых людей в клубах Столицы в поисках одного единственного?
Луи стал тем, в поисках кого Гарри тратил себя. Для мамы этим человеком стал супруг. А он даже не обратил внимания, так и зацикленный на собственных обидах. И не сказать, что после явившегося откровения боль прошла, но теперь Гарри хотя бы понимает маму лучше.
Секунда. Другая. Время исчисляется каплями на лице и стучащим в горле пульсом. Гарри закрывает глаза, ощущает как слиплись влажные ресницы, выдыхает. А когда открывает их вновь, то готов спросить.
— А где в этом уравнении я?
— Ты? — Энн преодолевает разделяющие их несколько шагов. В какой-то прострации Гарри видит, как она ступает по лужам. И это так не свойственно его матери.
А также рука — её тёплая нежная ладонь на его мокром лице.
— Когда я узнала, что моя лучшая подруга влюблена в парня, за которого я собираюсь замуж, я была раздавлена. Я знала, что из нас двоих — она та, с кем ему будет лучше.
Недошитое свадебное платье мелькает в мыслях, но тут же растворяется. Его смывает дождь и мамина нежность, которой он так мало видел в жизни. Эбигейл и её семья тоже больше не присутствуют в этом разговоре и не играют роли. Гарри абсолютно плевать на то, что скажет ему Эбби потом. Сейчас важны слова Энн.
— И я сбежала. Покинула родительский дом ради безграничности большого города. Хотела потеряться, — ответ мамы полон тумана, и медленно вместе с тем, как тянутся её слова, Гарри понимает, что она просто не хочет, чтобы они были произнесены.
Он знает, чем встречает Столица, чем полнятся её яркие улицы и укромные уголки. И вновь понимает, что ему чертовски повезло встретить именно Брайс. Это то исключение из правил, которого большой город обычно не предоставляет. Мамина же история гораздо прозаичнее.
— В тот же вечер я встретила незнакомца, с которым провела ночь. Проснулась одна.
Как здорово было бы заткнуть уши руками, закричать и затопать ногами лишь бы не слушать. Но Гарри больше не ребёнок. И разве не сам он хотел правды о своём рождении? Вот она, горькая, острая. Застревает в горле, царапая. Гарри сглатывает, пытаясь проглотить, но не может. Мамина рука медленно сползает со щеки, но Луи держит крепко. Лишь его хватка на локте — реальна. Всё остальное кажется страшным сном.
— И вот где ты в этом уравнении, — Энн опускает глаза, разглядывая лужи под ногами. Её кожаные туфли созданы для мрамора и паркета, и никак не для деревенской грязи. — Я уже не была одна.
Сложно представить, что сейчас происходит в головах других людей. Гарри не может понять даже собственных мыслей. Ему кажется, что дождь оглушил, и всё остальное потерялось. Остался только влажный перестук.
И голос Энн.
— По-правде говоря, Гарри, я даже не знаю имени твоего отца, — заканчивает она эту историю. Заключительная часть наносит больше всего ран, и там, где мама чувствует облегчение, для Гарри страдания лишь начинаются. — Но о своих чувствах к Пьеру я забыла в тот же миг, как узнала, что беременна.
Кривая улыбка превращает всё в шутку. Но это не смешно, и Гарри хочет стереть с лица матери это спокойствие, ту безупречную выдержку, которая делает её настоящей герцогиней.
— О, катись к чёрту!
Он наконец может говорить, хотя дождь по-прежнему оглушительно громкий. Он долбит по маминому зонту, по крыше машины и по лицу Гарри, словно пощёчины судьбы. Слова выходят скомканными и хриплыми, но это всё равно победа — он смог выплюнуть их к дорогим материнским туфлям в становящиеся всё больше лужи.
— Я тоже совершал ошибки, — признаётся Гарри, — но чёрт возьми, они никогда не стоили кому-то целой жизни. А ты! — он задыхается, и кажется собственные рёбра сжимаются, оставляя сердцу и лёгким всё меньше места внутри груди. — Ты сломала мою жизнь!
Пальцы на руках трясутся, и виной тому не ледяной дождь, а скручивающая в узел ярость. Гарри отворачивается, выдёргивает, не задумываясь, свою руку из ладони Луи. Сейчас ему нужно одиночество. Много-много тихих минут, где не будет холодной барабанящей воды, чужих слов или прикосновений. Только дыхание Гарри, его оцепенелые мысли и темнота.
— Если есть в мире дело, в котором ты худшая, то это оно, — цедит сквозь стиснутые зубы Гарри. — Тебе никогда не стоило становиться матерью.
В машине тепло, а хлопок двери отрезает не только капли, но и оставшихся снаружи людей. Сквозь потоки воды на стекле Гарри смутно видит, как родители Эбигейл уводят Энн внутрь магазина.
Тяжёлый выдох, с которым он хочет выпустить этот разговор из себя, застревает в глотке. Луи распахивает дверцу с другой стороны, и такой же насквозь мокрый, заваливается на сиденье рядом.
— Можно я…
Друг прерывает его голосом, в котором Гарри хотел бы слышать меньше скепсиса, учитывая его ситуацию.
— Побудешь один? Я так не думаю.
Гарри смотрит на него, точнее на то, как дождевая вода с одежды стекает по коже сиденья, и не чувствует ровным счётом ничего. Казалось бы, его давно должно было разорвать от избытка эмоций, но в голове пусто. Только капли дождя стучат в висках: кап, кап, кап.
Удивительно, насколько ему необходимо одиночество сейчас, и как комфортно вместе с тем ощущается дыхание Луи в темноте салона, его напряжённый взгляд. Гарри не хочет говорить, но и не прогоняет прочь. Он смотрит в лобовое стекло не на усиливающийся дождь, а в самый угол, где притаилась спящая муха. Прозрачные слюдяные крылышки ловят отсвет лампочки в салоне, переливаясь всеми цветами радуги. Волоски на мушиных лапках блестят, как острия иголок.
Никогда раньше Гарри не замечал, насколько прекрасны эти создания. Но он видит это сейчас, когда не хочет думать о своём прошлом, настоящем, и уж тем более будущем. Но Луи рядом, кладёт свою тёплую ладонь поверх трясущихся пальцев Гарри.
От спящей мухи мысли меняют направление, но всё равно не сворачивают в нужную колею. Гарри поражается, как Луи может сохранять тепло, будучи насквозь пропитанным ледяным дождём. У него самого зуб на зуб не попадает. Думать о том, что озноб вызван шоком, Гарри не собирается.
— Позволь мне сесть за руль?
Луи мягко касается затылка Гарри. Его пальцы на коже — лучшее, что есть в этом тёмном дне. Гарри прикрывает глаза, и позволяет второй руке Луи скользнуть в карман кофты, и не найдя там искомого, в передний карман джинсов. Это должно вызывать смущение, но нет ничего, кроме молчаливой благодарности.
Гарри позволяет Луи отыскать ключи, поменяться с ним местами и отвезти их обоих домой.
ღღღ
Окно в комнате закрыто, а за ним буйствует дождь. Настоящий шторм, явившийся в их лето из ниоткуда. Гарри слушает надоевший перестук капель, и находит иронию в том, как погода отражает его настроение. Всегда, кажется. — Ты так и не заснул? Брайс приоткрывает дверь на несколько дюймов и протискивается в комнату, словно если она откроет её сильнее, то вместе с ней может просочиться нечто. Но в этом доме нет призраков. Последний из них умер сегодня, когда открылась постыдная и ужасная правда о его рождении. — Никак не могу заснуть, — признаётся Гарри хриплым голосом. — Мысли? — Холод. И это правда. У него онемели пальцы на ногах и руках, озноб ползёт по спине и предплечья покрыты мурашками. Словно понижение температуры за окнами проникло внутрь вен и теперь сосёт из него энергию. Тепло никак не накапливается, даже в коконе из одеяла. — Луи ушёл? Брайс отрицательно качает головой и с какой-то раздражающей осторожностью садится на край кровати. Гарри предпочёл бы её скептически приподнятую бровь, упрёки и порицания. Эта деликатность действует на нервы. — Я велел ему идти домой, — огрызается он на подругу, потому что напрямую сердиться на неё не за что. — Он весь мокрый. — Гарри, это его право остаться и быть здесь, — Брайс гладит его лицо материнским жестом, и её руки кажутся слишком горячими. — Дружба между вами или большее, не важно. Главное, что он не чужой тебе. А ты ему. К тому же я дала ему полотенце и пару твоих вещей. Он не заболеет. — Просто хочу побыть один. Тело под одеялом содрогается приливами холода. Они, словно морские волны, накатывают, заставляя Гарри сжиматься в ком, и отпускают, давая передышку, но обещая вновь вернуться через короткий промежуток времени. — То, что ты хочешь, не всегда тебе нужно. — Ты говоришь, как Луи, — фыркает Гарри. — Он рассказал тебе? — Да. Гарри кажется, что он заболел под проливным дождём. Его озноб — это простуда, а никак не шок от вскрывшейся правды. Ему нужно всего лишь поспать. Но сон не идёт. Брайс расценивает его молчаливую задумчивость по-своему. — Мне сказать Луи, чтобы он шёл домой? Если тебе действительно будет легче от этого… Она приподнимается, но Гарри хватает подругу за запястье и тянет к себе. Желание одиночества отступает под натиском страха: оно пятится, скалится и воет, но противостоять ледяной игле, колящей рёбра, не может. Брайс представляется Гарри деревом, одиноко растущим в пустыне безумия. И сейчас лишь она может спасти его, вытащить из этой тьмы, в которую он шагнул пытаясь найти себя. — Останься, — просит Гарри. После шороха, поднятого Брайс, забирающейся под одеяло, наступает тишина. Она длится и длится, не заглушаемая мыслями. Их нет. Мягкие поглаживания Би не позволяют всему плохому подступиться к Гарри. Но и сон не идёт. Время теряется в вакууме, созданном для него подругой, и нарушается лишь когда дверь открывается снова. Луи тоже не распахивает её до конца, а протискивается в щель. Словно в комнату к смертельно больному, думает Гарри. Друг не задаёт вопросов и не спрашивает разрешения. Он всё в той же застывшей тишине забирается под одеяло с другой от Брайс стороны и обвивает Гарри руками. Несмотря на дождь, под которым они побывали оба, Луи тёплый, делящийся жаром. Согревающий. Печаль, которой полнится грудь Гарри, спокойная, окостенелая. Он может дышать сквозь её пласты, может не возвращаться постоянно к мыслям, вызывающим её, не сходить с ума, прокручивая сцену у магазина Пьера в голове. И лишь одно делает её невыносимой — отсутствие слёз. Этот миг, когда он зажат между двумя самыми дорогими для него людьми, когда Брайс прижимается губами к его лбу, а Луи целует воспалённую кожу плеча, сжимает трясущиеся пальцы в своих ладонях, должен был стать пределом мечтаний. Гарри по всем законам Вселенной должен чувствовать себя хорошо, принимая их заботу и любовь. Но внутри только дождь. И он никак не останавливается. — Спи, — шепчет ему Луи. Знакомый запах книжных страниц едва ощутим. Вокруг слишком много аромата Брайс и самого Гарри. Поэтому он поворачивает голову в сторону друга, делает вдох поглубже. Волосы Луи ещё чуть влажные, падают ему на лицо. — Да, Гарри, спи, — вторит ему Брайс. — Тебе нужны силы. Он хочет возразить: не чувствует, что пережил сегодня нечто значимое, не думает, что поменялся или потерял что-то. Но дыхание друзей тёплое и равномерное, а их голоса тихие. Их прикосновения горячие. В коконе из одеяла накапливается тепло и медленно, но неумолимо проникает в вены Гарри, изгоняя оттуда холод. За окном всё ещё идёт дождь. Потоки воды льются плотной стеной и кажется, словно небо решило утопить землю и всё, что ей принадлежит. Но в наполненной теплом тишине это уже не важно, уже не мешает Гарри. — Мне всё ещё прохладно, — шепчет он едва слышно, и друзья прижимаются ещё теснее. Защищая не столько от холода, сколько от ждущих своего часа тяжёлых мыслей в голове Гарри. Он проваливается в сон медленно и тягуче, успевая дать себе обещание, что о маме и всём случившемся он обязательно подумает завтра. А также узнает, зачем она приехала.
