The region of the summer stars

      Резиновая ладонь, мешающая дышать, теперь закрывает глаза. Гарри видит лишь красное и абсолютно не в силах вернуться во тьму. Чёрные вилки молний мерцают перед ним, ваяя странный барельеф. С ними перекликаются ощущения внутри: в висках стучит, и жжение в груди и на лице похоже на капли магмы, щедро брошенные Гарри в лицо.       Когда он всё-таки избавляется от крупиц сна, стряхивает их с пыльной ткани собственного сознания, появляются вращающиеся пятна. Они похожи на тесты Роршаха. И даже после того, как Гарри с трудом и сорвавшимся с губ стоном, открывает глаза, чёрные очертания растекаются, словно чернильные кляксы по бумаге. Стена его спальни превращается в наполненный одноцветной абстрактностью калейдоскоп.       Без сомнения утренний ливень дорого обходится здоровью Гарри.       Правая половина кровати пуста: Брайс отсутствует. Зато слева спит Луи, завернувшись в одеяло. На нём одна из футболок Гарри, а волосы разметались вокруг головы, и вся эта картина выглядит слишком естественно и обыденно. Настолько правильно, что Гарри пугается своих ощущений.       А потом выскальзывает сначала из-под одеяла, а потом и из комнаты, держась за предметы мебели и подвернувшиеся стены. Его шатает от накатывающей слабости.       — Ты проснулся! — возбуждённый шёпот Брайс сначала пугает Гарри. Он вздрагивает, но тут же отпускает это чувство, напоминая себе, что призраков в этом доме действительно нет. — Нам нужно поговорить до того, как ты спустишься вниз.       — Почему? — у него получается протяжный хрип вместо чёткого вопроса. Брайс приподнимает бровь, тут же прикладывает ладонь ко лбу.       — Заболел? — охает она, но Гарри трясёт головой, сбрасывая её руку. От этого мутные тёмно-синие круги расходятся в разные стороны перед глазами.       Физическая слабость, вызванная болезнью, заставляет Гарри опуститься на верхнюю ступень деревянной лестницы идущей на первый этаж. Взволнованная Брайс усаживается рядом, продолжая пытливым взглядом искать признаки недомогания. Гарри не собирается ей врать о том, что здоров, но и обсуждать свою болезнь сейчас не хочет. Ему нужно узнать, почему она караулила у двери, чтобы не пустить его вниз.       — Так что там такого особенного?       — Твоя мама в кухне, — Би прижимается к его плечу, и вместе они буравят взглядом уходящие в сумрак гостиной ступени. Лишь бы не смотреть друг другу в глаза. — Ждёт, когда ты проснёшься, чтобы поговорить.       За окном спальни было совсем темно, когда Гарри открыл глаза. И сейчас внизу лестницы клубится поздний вечер. В гостиной выключен свет, но из кухни слышны тихие шорохи чужого присутствия.       — Знаешь, она явилась, сразу после того, как ты сорвался из дома, — тон Брайс, когда та говорит о Энн, странно покровительственный. Гарри старается расслышать больше в этих словах сквозь шум крови в ушах. — Тут уже были Найл, Лиам и Себастьян. Луи не стал ждать тебя с остальными и поехал следом.       Несмотря на утихший дождь, в доме слегка прохладно. Брайс в коротких шортах, и на её бледной коже едва видны мурашки. Они похожи на выцветшие прозрачные веснушки, которыми усыпаны её плечи. Гарри кладёт руку на бедро подруги, прижимается горящим в лихорадке лицом к её плечу и ждёт продолжения.       — Он столкнулся с ней в дверях. И думаю, что узнал, потому что заторопился сильнее, — Би дышит размеренно, самую малость осторожно, словно боится, что Гарри воспримет её слова в штыки.       — Ты сказала ей, что я поехал к Пьеру? Сказала о моих подозрениях?       Гарри позволяет вопросам сыпаться по ступеням вниз и тонуть во мраке. Би кивает, обдумывает свой ответ. Между ними сейчас нет эмоций: Гарри не обижен, а она не защищается.       — Я что-то увидела в её лице, Облачко. Что-то, чего там никогда не было при наших прошлых встречах, — Брайс кусает губу, и Гарри сжимает её бедро, отвлекая от этого нервного действия. Он не хочет видеть капельки крови на прекрасных губах подруги. — Твоя мама изменилась.       — Не из-за ситуации с Пьером, как думаешь?       — Нет. Думаю нет.       Странно, но думы об отце больше не донимают Гарри. Видимо осознание, что он потерян и никогда не найдётся, остужает любые горячие мысли. Будь это Пьер, вдруг оказавшийся с Гарри в одной реальности, и мечта о семье могла стать осязаемой. Но это не отец Эбби, а некто, кто вообще не существует.       — Энн приехала, чтобы сообщить тебе что-то, Гарри, — Брайс будит всплывающие мысли и возвращает Гарри в насущное. — И что бы она ни сказала, милый, выслушай это спокойно.       — Почему? — он не возмущён, но действительно заинтересован почему Би, всегда относившаяся к его матери с лёгким презрением и массой негодования, вдруг встала на её сторону.       — Потому что я думаю, что требуется или огромная смелость, чтобы настолько честно признать свою боль перед людьми, ранившими тебя так сильно. Или серьёзная причина наступить на горло собственным эмоциям.       Брайс поднимается на ноги, завершая этот разговор, потому что боится, что Гарри будет возражать. Но он не будет.       — Думаю, Облачко, ты та причина, по которой она смогла озвучить для всех эту тяжёлую тайну.

ღღღ

      Никаких больше отговорок и детских причин нет. Гарри встаёт, когда фигура Брайс скрывается за углом. Она не направляется в кухню, оставляя Гарри право побыть с мамой наедине и решить наконец все проблемы, гложащие их обоих на протяжении многих лет.       Пересекая гостиную он пытается собрать сознание из разлетевшихся осколков боли. Простуда в его теле закручивается слабостью, поднимается по горлу горьким комом. И в этот раз неприятные ощущения действительно связаны лишь с физическим состоянием. Мысль о маме, ждущей разговора, больше не откликается раздражением.       Лу спит в одном из кресел и не собирается просыпаться, чтобы поприветствовать хозяина. Гарри удивляется, скользя по ней взглядом: как же быстро она растёт. Вырос ли он также незаметно и неожиданно для своей мамы?       Что ж, возможно пришло время узнать.       — Привет.       Энн улыбается. В кухне светло и тепло, но её длинные пальцы вокруг чашки с горячим чаем выглядят заледеневшими и вызывают озноб. Гарри передёргивает плечами, жалея, что не схватил перед уходом из спальни кофту. Его футболка помята после сна, и под маминым взглядом становится вдруг стыдно за собственную не безупречную одежду. Хотя он и думал, что это чувство осталось далеко в прошлом.       Сегодня всё возвращается, видимо.       — Ты заболел?       Взгляд не лжёт, и Гарри может верить её глазам: мама спрашивает с волнением. Это ощущается чертовски приятно. Но внезапное расположение Энн, её внимание и забота не могут стереть прошедших лет отчуждения.       — Буду в порядке, — отвечает Гарри, присаживаясь за стол напротив неё. — Пришло время поговорить?       — Оно пришло давно, Гарри. Но мы оба бежали от этого разговора.       — А почему остановились? — они начинают издалека.       Кажется обтекаемыми фразами и полу намёками легче, но это обман. Когда правда грянет, проскользнёт в их попытках быть отстранёнными, будет, скорее всего, больно. И никакие маски, надетые на слова, не спасут.       Ощущение её присутствия здесь всё ещё иллюзорное. Энн не подходит этому месту, не принадлежит ему, и Гарри, глядя на маму, до конца не верит в то, что она по-настоящему здесь. Но она оставляет следы, меняет реальность.       — Ты был прав, когда сказал, что я — худшая мать на свете. Это так, Гарри.       Пальцами, действительно холодными, как он и думал, Энн накрывает его ладонь, покоящуюся на столе. Бежать некуда, да и не хочется уже. Кажется, Гарри устал от бега по кругу, и теперь готов сломать этот неприятный аттракцион, даже сквозь боль.       Он не отдёргивает руку, позволяя маме касаться.       — Я очень боюсь повторить эту ошибку.       Суть маминых слов, хоть и спрятанная за ширмой недосказанности, становится ясна Гарри сразу. Он усмехается краем рта и думает почему-то о том, в какую форму Ворон мог бы облечь чувство, скрутившее горло. Уж он бы обязательно нашёл бьющие в цель, точные и хлёсткие слова. Произнёс бы их своим тёмным, глубоким голосом. Гарри даже в мыслях боится придать собственным ощущениям форму. Нет ни единого шанса заговорить об этом вслух.       — Не думаю, что супруг позволит тебе это сделать.       Неплохо было бы выпить такого же горячего чая, какой дымится у мамы в кружке, потому что пальцы Гарри леденеют под её ладонью. Но кажется, что если он перестанет касаться её, то хрупкое понимание, обретённое с болезненным признанием о тайне рождения Гарри, вновь расколется на кусочки, которые не собрать.       Прямо сейчас маме нужно быть услышанной. И ей требуется его одобрение.       — Гарри, я снова беременна, — Энн наконец произносит вслух то, о чём все её мысли. Из-за чего она оставила комфортный герцогский замок и приехала в эту глушь.       Чтобы сообщить нежеланному и покинутому ребёнку, что теперь у неё будет второй. И Гарри по глазам видит, его Энн хочет. Поэтому накрывает лежащую на его пальцах ладонь своей второй рукой и чуть сжимает.       — Поздравляю.       Может быть за период своего взросления он думал об этом, раз или два. Особенно когда Энн вышла замуж. И конечно же в своих мыслях Гарри всегда находил острые, несущие его матери как можно больше боли слова. Выплёвывал их ей в лицо, выхаркивал с кровью и накопленной обидой.       Сейчас ему удаётся улыбнуться. Гарри не заставляет себя, потому что импульс, растягивающий губы, идёт от сердца. За сегодняшний сложный и длинный день всё внутри него перевернулось с ног на голову, рассыпалось на мелкие детальки пазла и собралось обратно в общую картину. Наконец-то правильную.       Поэтому в груди тяжело дышать от одолевающей организм простуды, а за маму Гарри искренне рад. Её откровение и опыт, полученный за короткие, но насыщенные месяцы здесь, позволяют Гарри видеть. Он открывает глаза, которые раньше застилала обида и злость, и смотрит на мир без этой мутно-красной линзы.       И видит в маме всё то, что не замечал многие годы.       Удивительно, как утро, начавшееся с трагедии, превращается в новое начало. Гарри никогда бы не смог подумать, что на развалинах его детства может вырасти такое всеобъемлющее чувство понимания. Ещё год назад он смеялся бы до колик между рёбрами, если бы представил себе эту сцену: мама, он, их сцепленные руки и утихший дождь за окном.       — Спасибо, — мамин голос возвращает из задумчивости. — Я больше не повторю ошибок прошлого. Ты должен понять, я не была готова. Я сама была ребёнком…       — Тише, — Гарри сжимает её пальцы крепче. — Я знаю, мам, знаю.       И впервые это слово звучит с нужным окрасом. И впервые, она смотрит на него, как на что-то своё, личное. С любовью, которая была всегда где-то внутри. Теперь она на виду и никуда не спрятаться от щемящей тоскливой радости глубоко в груди.       Сквозь её смех слышно подступающие слёзы, но это длится мгновение. Энн прижимает обе ладони к щекам сына и, недаром она герцогиня, наконец берёт эмоции под контроль.       — Спасибо, сын.       Со счетов наконец сброшены старые долги и они остались абсолютно чистыми для чего-то в будущем. Гарри не знает, чем он наполнит то место, которое раньше занимала обида, но уже чувствует, что это будет что-то позитивное. Самый большой и сложный шаг к счастью сделан.       Энн отпускает его лицо, поднимается на ноги, наполняясь достоинством — вновь превращается из матери в герцогиню. Но не уходит, а замирает над Гарри. Он задирает подбородок, чтобы взглянуть на неё. Впервые в жизни ему хочется, чтобы она осталась.       — Гарри, — с глубоким вздохом начинает Энн, явно намереваясь сказать о чём-то серьёзном. Попросить, как ясно из неуверенных интонаций, проскальзывающих в глубине голоса, словно искры в темноте. — Хочешь поехать со мной домой?       Это неожиданно. Неожиданно тепло и приятно, и разливается томлением в кончиках пальцев. Ещё утром он искал семью на стороне, там, где её не могло быть. А она у него была всё это время. Спрятанная за завесой отчуждения и столичного притворства, но всё же была.       И как легко сломалась стена между ними. Гарри всегда думал, что их разделяет космос, а оказалось — несколько слов и всего один шаг.       — Я бы с радостью, — признаётся Гарри, потому что будь он немного в другой ситуации, то обязательно ухватился бы за эту возможность пожить с семьёй. Но наверху в его кровати спит Луи, и оставить всё сейчас — значит никогда не узнать, к чему стремится их ярко вспыхнувшая дружба.       — Я понимаю, — соглашается Энн с его отказом. Может, потому что и не ждала другого ответа.       Гарри чувствует в себе нужду убедить её, что он мог бы ответить согласием.       — Здесь ещё остались важные дела. Но я приеду поближе к сроку, — Энн улыбается в ответ, и Гарри снова хочет назвать её "мама". Ему необходимо произносить это слово вновь и вновь, навёрстывая все упущенные разы.       Но их время подходит к концу. Энн молча кивает ему, всё такая же прямая и строгая, как и раньше, но изменившаяся для него до неузнаваемости. Гарри копирует её движение головой и улыбается маме, чего не делал уже очень давно.       И даже когда она покидает кухню, впустив короткий порыв вечернего ветра, он продолжает сидеть с улыбкой. И ни головная боль, ни ломота в костях, вызванные болезнью, не в силах эту улыбку стереть.       Времени в одиночестве ему достаётся не так уж много. Едва входная дверь за мамой закрывается, как раздаётся тихий стук в дверь кухни. Через пристойный промежуток времени она отворяется и заходит Луи: взъерошенный и сонный, но с отчётливой печатью беспокойства на лице.       Казалось бы Гарри должен был уже привыкнуть к ощущениям, которые вызывает внутри него друг, но это вновь становится ударомом, громом среди ясного неба. Сердце трепещет при взгляде на это безупречно красивое лицо, и собственная кожа наполняется магнетизмом, который излучают ясные глаза и стройная, гибкая фигура.       Голос Луи высокий, с богатыми интонациями, сейчас пересыпанный хриплыми нотками, словно бриллиантовой крошкой:       — Всё в порядке?       — Не совсем, — улыбается Гарри и жалеет, что его болезненный хрип звучит уродливо, особенно в сравнении с голосом Луи. — Я заболел.       — А с мамой?       Друг деловито касается лба, проверяя температуру, как делала это Брайс чуть ранее. Лицо Гарри горит от этих прикосновений, что легко скрыть лихорадкой, поэтому он не волнуется. Спустя минуту деловитой суеты перед ним на столе появляется горячий чай, а Луи подвигает стул ближе и садится рядом.       — С мамой всё хорошо, — без подробностей объявляет Гарри. Теперь он наконец чувствует как его горло скрипит начинающейся болью. И Луи понимает это, избавляя от развёрнутого рассказа.       Пока Гарри пьёт свой чай, они молчат. Колени под столом соприкасаются, и это не доставляет неудобства или смущения ни одному из них. За окном в темноте снова начинается перестук капель — дождь вновь прибывает. Запоздало приходит мысль, что стоило попросить маму остаться до утра, а не рисковать поздней поездкой в плохую погоду.       — Ты не должен злиться на Эбби, — слишком виновато, чтобы звучать естественным, просит Луи. Гарри не может отделаться от слабой, болезненной улыбки: имеет ли теперь значение хоть что-то, что было между ним и девушкой Луи?       — А я и не злюсь.       — Да, но… Что? — его друг выглядит не озадаченным, ошарашенным скорее. — Но из-за роз…       — Мне очень жаль наши розы, Лу, — Гарри впервые называет его так, пытаясь вложить всю суть душевной связи, которую он испытывает к своему лучшему другу. — Но я наконец понял за что именно Эбигейл ненавидела меня всё это время. И я согласен с ней.       Гарри тяжело переводит дыхание, голова кружится, говорить и даже думать становится всё труднее. Но раз уж Луи завёл эту тему, Гарри хочет продолжить. Хочет дать ему знать, что злости больше нет.       — Это не она…       — Не она что?       Луи отводит взгляд, а у Гарри нет нужной устремлённости, чтобы попытаться поймать его. Поэтому он просто смотрит на красивый ровный нос, на сведённые до глубокой морщинки брови. И ничего не понимает в этом разговоре.       — Это не Эбби побила стёкла в твоей теплице, — видимо Луи надоедает тянуть и он вываливает правду на стол перед ними. Гарри удивлённо таращится в ответ.       — Нет? — это не укладывается в голове, потому что другого подозреваемого никогда не было и быть не могло. — Но кто?       — Это Винс, — тяжело вздыхает Луи, придавленный виной, которую он несёт за своего младшего брата. Гарри только пожимает плечами, не в силах ответить. Или даже злиться.       И не спросит почему Винсент сделал это с его розами, за какой поступок Гарри он так разозлился. Может быть потом, когда немного поспит и голова перестанет надсадно трещать. Но Луи не знает, что в голове Гарри воет ураган и крутятся гигантские шестерни болезни.       — Попытайся понять моего брата, — искренне просит он, сжимает порывисто влажную и вялую ладонь Гарри. — Он очень плохо воспринял наш с Эбби разрыв. Посчитал, что я бросил её из-за тебя.       Голубые глаза Луи светлее, чем Гарри когда-либо видел, и непонятно, что за эмоция спрятана в их глубине. Поэтому нужно позволить своим чувствам быть смелыми и просто спросить прямо.       — А ты бросил свою девушку из-за меня?