The region of the summer stars

      Когда Гарри паркуется у дома Робин, он попадает в ряд уже стоящих автомобилей: среди них находится ржавый пикап Найла, одолженный у тётушки грузовичок Зейна, а главное — серая и стандартная машина Луи. Поворачивая ключ в замке зажигания, он старается спрятать дрожь пальцев от Брайс, но ту его волнения интересуют меньше всего. Вовсе не с видом королевы, как можно было бы предположить по подобранному наряду, она покидает салон. Напротив, делает это в спешке и нетерпении.       — Встретимся внутри? — наклоняется Би, прежде чем захлопнуть дверцу. — Тебе наверное нужно несколько минут, чтобы собраться с мыслями?       — Угу, — кивает Гарри, не отводя глаз от собственных замерших на руле рук. Он что, и правда собирается войти и признаться лучшему другу в своих чувствах?       В Брайс кипит та жажда любви, которая проявляется лишь при уверенности во взаимности. Возможно, между ними ещё не было решающего разговора, но каким-то образом Найл уже дал ей знать о своих чувствах. На щеках подруги румянец, достойный роз из теплиц мамы Луи, и пальцы дрожат, как у Гарри. Только не от страха.       Предвкушение застилает ей глаза, и Би не может быть рядом, чтобы поддержать. А в Гарри почти не осталось эгоизма, чтобы удерживать её.       — Иди, — подталкивает он и пытается улыбнуться. Брайс дарит улыбку в ответ и спешит раствориться в искусно вырезанных из сосновых досок дверях дома.       А в тишине салона своей дорогой машины Гарри остаётся наедине с простой мыслью: всё это ничего не стоит. Каким бы крутым он ни был в Столице, здесь его кредитка, его связи с герцогской семьёй, роли играть не будут. Луи либо ответит положительно, либо посмеётся.       От былой уверенности в душе ни следа. И против воли рот издаёт смешок, в котором юмора нет, лишь самоирония. Гарри так хотел доказать, что без золотой обёртки чего-то стоит, но выяснил, что гораздо спокойнее, гораздо проще обернуться статусом и не быть собой.       Стук пугает мысли, как волна — стайку мелких, пронырливых птиц на побережье. Гарри открывает дверь и покидает салон, чтобы поприветствовать хозяина вечеринки.       — Почему ты не вошёл вслед за своей девчонкой? — вместо приветствия невзначай интересуется Себастьян.       Солнце слепит ему глаза, и тёмный, почти чёрный их цвет, светлеет. Гарри рад быть с другом наедине. Против воли возвращается забытое было ощущение о том, что Себ словно его старший брат.       Луи каким-то неведомым образом затмил собой всё в жизни Гарри, и тот отдалился от людей, собиравшихся стать для него близкими.       — Хотел насладиться видом и запахом ваших чудесных сосен немного дольше, — пожимает плечами Гарри. — И дать ей время насладиться безраздельным вниманием.       Себастьян удивляет ответом: Гарри предполагает, что они продолжат разговор о Брайс, но тот внезапно задирает голову, разглядывая едва трепыхающиеся в лёгком ветерке кроны.       — Я буду так чертовски скучать по этому месту.       Фраза рассеивает ностальгические мысли, прогоняет до поры, до времени страхи и оставляет только тревогу. Гарри ждёт, что Себастьян продолжит, но тот лишь смотрит на сосны, не собираясь пояснять. А в тёмных глазах варево из сильнейших эмоций.       — Мало кто из присутствующих в курсе, но это вроде как прощальная вечеринка.       Солнечное тепло и запах сосновой смолы дают этому дню глубину. Чувства Гарри откликаются на окружающую его природу, и он реагирует острее, чем должен. Он чувствует покалывание в носу и с ужасом понимает — каким-то образом откровение Себастьяна вызывает у него подступающие слёзы.       — Я собираюсь в путешествие, — продолжает Себ, не замечая состояние Гарри.       — Закончил свой байк?       Собственная стойкость поражает. Гарри говорит твёрдым голосом и не улавливает ни одного отголоска лишних эмоций. Хотя внутри него идёт дождь из пепла. Ему вдруг жаль, что он провёл с братом Мару так мало времени.       — Да. Посмотрю на Столицу, повидаюсь с сестрой, — Себ стаскивает резинку с длинных волос, позволяя ветру трепать их. — А потом поеду куда глаза глядят, и кто знает, где окажусь?       От него пахнет близкой свободой. Гарри особенно хорошо чувствует это, когда сжимает крепкие плечи, притягивая Себастьяна в объятия. И будь он проклят, если в чёрных глазах отражается всего лишь солнце, а не настоящее и абсолютное счастье.       — И я должен за всё это сказать спасибо именно тебе!       Объятие заканчивается. Гарри отстраняет друга и заглядывает ему в лицо:       — Мне?       Они разрывают физический контакт. Себастьян отходит на пару шагов в тень раскинувшегося поблизости дерева. Вокруг множество веточек, обломанных прошедшим на прошлой недели ливнем, и Себ поднимает одну из них. Задумчиво разглядывает и крутит в пальцах.       — Гарри, ты наверное не заметил, как изменилась моя мама с твоим приездом. Но это и понятно, ты был занят, — кажется, будто он говорит о чувствах к Луи, и прежде чем алеющие щёки выдадут его с головой, Гарри старается сконцентрироваться на сути слов Себастьяна. — А вот я был рядом. Я видел, как с каждым днём этого лета она всё больше становилась прежней. Той, которой была до смерти твоего дедушки.       Практически невозможно поверить в то, что своим присутствием в деревне Гарри смог не просто разбудить старую ферму Стайлсов, а вернуть кому-то частичку ушедшего навсегда друга. Робин тосковала по его дедушке, это было заметно в её рассказах о нём. Но Гарри не мог предположить, что похож на него так сильно.       — И теперь, — продолжает Себастьян, не давая даже короткой паузе повиснуть между предложениями его повествования, — мама снова дышит полной грудью. А это значит, что я могу не беспокоиться о ней.       Музыка становится чуть громче, потому что входная дверь приоткрывается, выпуская наружу Найла. За ним по пятам следует Зейн. Гарри бросает лишь мимолётный взгляд на их фигуры и коротко удивляется, когда понимает, как давно не видел их. Но Себастьян говорит важные вещи, поэтому внимание остаётся сконцентрировано именно на нём.       — Ты помог маме. Помог Мару. А значит мне больше некого оберегать, и теперь я могу пожить для себя, — от благодарности Себа внутри у Гарри неуверенность только растёт. Ему всё никак не удаётся поверить в то, что он сделал для какого-то так много. От неё, как от ответственности, хочется бежать.       Но время бесконечного бега прошло. Гарри пожимает Себастьяну руку, крепко, стараясь вложить в это прикосновение всё то, о чём молчит. Чувство гордости за собственные поступки — едва заметное дуновение ветерка при полном штиле. Оно слишком эфемерно, чтобы быть настоящим.       И умирает в зародыше, так и не обретя плоть. Из мира, где Гарри значим, его возвращают в реальность, где он совершенно ничего не стоит. Одним коротким болезненным ударом.       Сначала обжигает скулу. Тело Гарри группируется инстинктивно, но это не спасает от удара о землю, содранной кожи ладони и искр, которые кажется разлетаются от ушибленного локтя. И вот огонь боли захлёстывает полностью, топя в своих волнах. Ошеломлённый Гарри не пытается подняться или прикрыться: он поднимает глаза на злого Найла и пережёвывает эту боль, чтобы проглотить.       Прежде чем его настигает ещё один удар, Брайс прыгает между ними, словно разъярённая кошка.       — Мне не нужна твоя дурацкая жалость! — вопит приятель. Его рот кривится от горечи и злобы так, что в знакомом лице Гарри не может разглядеть привычных черт. — Кем ты вообще себя возомнил?       — Что я сделал? — удивлённо роняет Гарри, пока две пары рук поднимают его.       Он слышит знакомый запах печатной бумаги, и даже сосновая смола, щедро разлитая в воздухе вокруг, ни в силах его заглушить. Луи оказывается рядом в этот наполненный сумбуром момент, и Гарри не знает, испытывает ли он благодарность или стыд.       — Был бы ты поаккуратнее, — зло предупреждает Брайс Найла. Если бы не боль, за которой Гарри не чувствует половину лица, он бы обязательно улыбнулся и задрал нос: несмотря на вспыхнувшее чувство, Би всё равно принимает его сторону.       — Что я, чёрт возьми, сделал?       В вопросе больше настоящего интереса, чем обиды или страха. Гарри уже простил Найлу этот удар, и теперь жаждет выяснить причины. Себастьян делает шаг в сторону, давая нужное пространство, но Луи остаётся всё также близко. Его ладони на локтях Гарри и отпускать его он не собирается.       — Если я не иду в Университет, то я не иду по своей воле. Ты понял?       — Не понял, — честно отвечает Гарри.       Найл вновь взрывается яростью. Ею обдаёт всех вокруг, словно плотной волной жаркого воздуха. Брайс выпрямляется, разводит плечи, и Гарри кажется, вот-вот сбросит мешающие туфли.       Он вовсе не удивится, если она ударит Найла: слишком много раздражения читается на красивом лице. Но за что бы ни злился Ни, этого он не заслужил.       — Объясни нормально.       Как всегда в сумбуре обиды лишь Луи сохраняет хладнокровие. К удивлению, Найл слушается его: как-то весь сдувается, выпуская сквозь сжатые зубы с воздухом и обиду.       — В дедушкином гараже стоит и ждёт ремонта очень дорогая машина. Это заказ. Работа, — он выплёвывает эти слова, как нечто ядовитое или как минимум гадкое. — Которую оплатят. И по счастливому стечению обстоятельств эти деньги станут моим пропуском в Университет.       Медленно, но до оглушённого внезапной атакой сознания Гарри начинает доходить. По кусочкам слов Найла собирается пазл, и становится очевидна причина такой злости. Вот только Гарри ничем её не заслужил.       — Идиот! — теперь настала пора вспылить для Брайс. — Это моя машина.       — Я знаю, что твоя, — Найл даже огрызается на неё на пол октавы ниже, чем должен бы. — Я не тупой: эта машина всего лишь предлог, чтобы дать денег.       Аплодисменты Брайс громкие, насмехающиеся. Она кривит рот в некрасивой злой улыбке.       — Браво! — теперь Гарри становится жалко своего друга. Он, как никто другой, знает насколько токсичной может быть Би, если задеть её за живое. — Ты понял почти всё правильно. Только Гарри здесь не при чём. Это я уговорила твоего дедушку заняться моей машиной, чтобы у меня была возможность заплатить ему. И да, это для того, чтобы ты пошёл в Университет.       Она стаскивает туфли с ног, одну за другой, и остаётся стоять босиком. Найл молчит: только румянец на щеках выдаёт обуревающие его эмоции. Но Би не закончила говорить.       — Злишься? Окей. Только прежде чем ответить мне или, не дай тебе Бог, ударить, запомни: я — не Гарри. Я пересчитаю тебе все зубы!       Она выглядит как человек, сполна отвечающий за свои слова: уверенной и решительной. Себастьян присвистывает, то ли с восхищением от вида готовой к схватке Брайс, то ли от переполняющего его сочувствия к Найлу. Луи идёт дальше.       — Ты великолепна, — посмеивается он. — Выходи за меня замуж!       Гарри оборачивается так резко, что темнеет в глазах. Слова его друга — лишь шутка, но сердце всё равно неприятно сжимается, а какое-то тайное, тёмное чувство с самого дна души, шепчет:       — Брайс может составить тебе конкуренцию.       Но Би плевать на прикрытый юмором комплимент: она удостаивает Луи коротким кивком, но никак не улыбкой.       Этот момент — когда зрительный контакт между ней и Найлом потерян на мгновение — он выбирает, чтобы уйти. Разворачивается, и больше не говоря ни слова, покидает двор Робин. Брайс всё ещё тяжело дышит, глядя ему вслед, не в силах отпустить свою злобу.       Руку Луи со своего локтя Гарри сбрасывает если не с удовольствием, то с облегчением точно. Он сердится на друга за глупую шутку, потому что ревность никогда не была тем чувством, что слушает голос рассудка.       — Би! — Гарри ловит подругу за руку и шепчет тихим голосом, лишь для её ушей. — Ты должна догнать его, Би!       — Вот ещё, — фыркает та. — Я никогда не бегала за мужчинами.       — И не начинай, — поддерживает Гарри. — Но в данном конкретном случае, я прошу тебя пойти за Найлом и объяснить ему всё, чего он не понял.       Раздражение путается в рыжих волосах, словно искры огня. Брайс, весь её внешний облик, сейчас как никогда напоминают Гарри о столичной закалке, через которую они прошли. Он сам знает, что выставленные ими рамки — защитная скорлупа для сердца. Но если же он намерен сделать шаг вперёд, то и её толкнёт вместе с собой.       — Ты не слышал? Он понял всё правильно.       Запястье Брайс тонкое. Несмотря на августовскую жару кожа прохладная. Пальцы Гарри сжимаются чуть сильнее, и он чувствует нить её пульса — кровь бушует внутри, наполненная эмоциями.       — Би… Не ради меня, — он целует её в висок, побуждая действовать. — Ради себя. Ну же!       Долгий взгляд в глаза, и в расширенном зрачке Гарри наконец видит прощание. Она слабо улыбается, сдаваясь не ему, а на волю своего собственного сердца. И тогда Гарри вкладывает в раскрытую ладонь ключи от машины.       Себастьян испаряется, подобно случайно выпавшим снежинкам в апреле — незаметно и без следа. И забирает с собой гостей его вечеринки. Во дворе остаются лишь Гарри, Луи и вездесущие сосны, сыплющие на землю свои иголки.       — Твоя девчонка — огонь.       Луи первым начинает разговор. Гарри пожимает плечами, немного подумав, кивает. У него нет желания говорить о Брайс, и ещё меньше — о них с Луи. Он ощущает бессилье — это один из тех моментов, когда Гарри не верит, что друг может быть ему большим.       — Она молодец. Может постоять за себя, — Гарри прикладывает ладонь к щеке и чувствует жар повреждённой кожи. — И не только за себя.       — Как твоё лицо?       Луи оказывается рядом, и вот уже кончики его пальцев ощупывают повреждения.       — Я буду в порядке, — пытается отмахнуться Гарри, но друг в ответ жёстко сжимает подбородок, не позволяя отвернуться. — Луи, это не первый раз, когда кто-то врезал мне.       — Не сомневаюсь, — он позволяет себе короткий смешок и вновь становится серьёзным. — Лиам сегодня дежурит в больнице и не приехал на вечеринку. Давай я отвезу тебя к нему?       Гарри всё же удаётся вырваться из цепкой хватки. Он отступает на пару шагов, чтобы вновь не угодить в руки к Луи, тем самым обозначая свои намерения.       — О, да брось! Тебя должен осмотреть врач, — настаивает друг. — Найл — не самый сильный боец, но синяк может остаться. И на долгое время испортить твоё прелестное лицо.       Прелестное лицо.       Гарри хватается за эти слова, как за нить, что выведет его из темноты. Внутренний голос молчит: не подталкивает к действию и не отговаривает. Они вдвоём под этими соснами, с изредка скрепящими стволами и потрясающим летним запахом. Можно ли найти мгновение лучше?       — Ты считаешь, что у меня красивое лицо?       И хотя навязчивые мысли давно свели Гарри с ума, произнеся этот вопрос он понимает, что не до конца потерял разум. Он сдержался и не выпалил глупое "Я люблю тебя".       Луи замирает от удивления, но лишь на мгновение.       — Конечно. Я считаю, что ты очень красивый, — отвечает он.       Гарри принимает это за сигнал: он делает несколько резких шагов в сторону друга, вынудив того пятиться. Луи приподнимает ладони вверх, встревоженный стремительностью этого движения. А может читает какие-то эмоции в лице: Гарри не знает, всё его мимические мышцы атрофировались. Он и внутри как будто заледенел.       — Что ты…?       Возглас Луи умирает, когда Гарри прижимается губами к его рту. Сначала он не чувствует ничего за покрывшим его, словно панцирь, оцепенением. Но сквозь мгновения, которые кажутся вечностью, до него начинает постепенно доходить: ладони, упирающиеся в грудь, родной, любимый запах совсем близко и, о боже, приоткрытый навстречу рот Луи.       Ещё ни один звук на памяти Гарри не умирал так сладко. Он готов прерывать каждую произнесённую другом фразу до конца своей жизни. Потому что со всем его столичным опытом, сотнями перецелованных губ, Гарри оказывается совершенно не готов к собственным ощущениям. У него подкашиваются ноги и кружится голова, поэтому пальцами он намертво цепляется за плечи Луи.       И упускает тот момент, когда теряет контроль над ситуацией. Когда Гарри больше не диктует правила: его губы оказываются в плену, его язык — ведомым. Он только сильнее цепляется, позволяя Луи целовать себя. И никак не может осознать, что его чувства взаимны.       Гарри знает только, что нет такой силы, которая сможет теперь оторвать их друг от друга.