The region of the summer stars

      В Баре сумрачно, несмотря на пышущую жаром середину дня. Окна закрыты плотными шторами в цвет обивки диванов, кондиционеры работают исправно. Атмосфера должна быть расслабляющей, но Гарри до сих пор чувствует неприязненные взгляды, жгущие его спину. Даже восстановив ферму Стайлсов репутацию получше он себе не смог заработать.       Мимо проходит Гас, пробулькав что-то; Гарри предпочитает думать, что это означает "доброе утро". Хозяин Бара всё также неприветлив, но по-крайней мере уже не отказывает в бокале пива.       — Зачем мы здесь?       Брайс наслаждается долгожданной прохладой. Её глаза полуприкрыты, ноги вытянуты на соседнем стуле.       — Обедаем.       В подтверждение слов на тарелках перед ними полно еды. Только вот никто из друзей не спешит к ней прикасаться.       — Я не голоден, — Гарри демонстративно отодвигает жареную картошку дальше.       Вокруг них не так уж много занятых столиков. Мало кто предпочитает перерыв в середине дня коротать в Баре, но к вечеру здесь соберётся половина города. И все, кто возраста Гарри — его друзья. Придёт ли Луи он проверять не намерен; телефон молчит уже пару дней.       — Послушай! — Брайс стряхивает с себя расслабленность, как капли воды после душа. Её плечи становятся напряжены, а взгляд — прямой и строгий. — Хочешь начистоту? Получай! Ты сходишь с ума, и сводишь с него собаку. Она постоянно скулит и царапает мебель, пока ты запираешься в комнате и лежишь, глядя в потолок.       На обиженный взгляд Гарри она никак не реагирует. И продолжает бить его упрёками.       — Ты всё забросил: сад, огород, дом. Почти не ешь, и не спишь. И очень-очень скоро свихнёшься.       — Би! Ты не можешь меня судить! У тебя всё хорошо.       Это замечание ослабевает её напор. Чувство вины может быть очень неприятной занозой, безжалостно колящей тогда, когда это меньше всего нужно. Уж Гарри-то знает. И Брайс, испытывающая счастье взаимной любви, не в силах понять каково ему, отвергнутому.       — Облачко, — его прозвище похоже на тяжёлый, полный сожаления выдох. — Дай ему время. Ты слишком рано начал страдать, ещё ничего не решено между вами.       — Прошло четыре дня с момента, как я поцеловал его.       Гарри ставит локти на стол и пальцами впивается в отросшие больше обычного волосы. Ему тесна собственная кожа, и хочется выбраться из неё, лишь бы не чувствовать зуд сожаления — он не должен был решаться на этот дурацкий поцелуй!       — Знаешь, будь он рад моим чувствам, стал бы он сбегать тогда? Или стал бы игнорировать мои звонки? — Би молчит, потому что ей нечего сказать. Никто не знает, почему Луи исчез с любых радаров. Он прячется не только от Гарри: ни Зейн, ни Найл не видели друга столько же.       — Может, дело в его отце? — нерешительно предполагает Брайс.       Гарри мечтал бы, чтобы это оказалось правдой. Но надеяться и дальше было бы по меньшей мере глупо. Он решает для себя этот вопрос просто — Луи отказал ему. Вот и всё.       Прежде чем Брайс успевает добавить ещё что-то, помогающее надежде выбраться из подвала души, куда её отправил Гарри, в Баре становится более людно. Зейн придерживает для Перри дверь. За ней входят остальные: Найл, Лиам и ещё несколько знакомых ребят.       — И вы здесь?! — кажется, Лиам действительно рад их видеть.       Гарри относится к нему со всей возможной теплотой и порой сожалеет, что его друг — доктор; они могли быть стать ближе, быть лучшими друзьями, но работа отнимает почти всё свободное время Лиама.       — Мы можем присоединиться? Вы не заняты?       Зейн — сама любезность. Но до того, как Брайс успевает отрицательно мотнуть головой на его последний вопрос, другие уже рассаживаются вокруг. И только Найлу, в нерешительности застывшему напротив Би, не остаётся места.       — Я наелся и теперь пойду, — произносит Гарри, уступая другу место рядом с Брайс. — Меня ждут дела в саду.       Он прячет взгляд, лавируя им между друзьями, лишь бы не попасть в сети Би. Объясняться с ней при всех нет никакого желания: всё, чего он хочет, это спрятаться за дверью своей спальни и пропустить сквозь себя вновь всё то отчаяние, что скопилось за последнее время. Ведь после прилива всегда бывает отлив, а ему просто необходима передышка в водовороте этих чувств.       — Я провожу тебя, — вызывается Зейн. — Хочу кое-что спросить.       За спиной остаются громкий разговор друзей и тонущий в нём скрип стула, пододвигаемого Найлом к Брайс. Гарри скользит между рядами столов, абсолютно игнорируя сложившуюся вокруг него реальность. Он словно наглотался пчёл, и они жалят изнутри. Кроме боли, ни на что больше сил не хватает.       В дверях Гарри сталкивается с Эбигейл: узнаёт её по сладкому запаху духов, сжигающих его рецепторы. Поднимает глаза от пола, чтобы встретиться с абсолютно безразличным взглядом.       — Здравствуй, Эбби, — здоровается, к собственному удивлению.       — Ну, привет.       В голосе она прячет всё то, что накопилось за долгое лето. Но Гарри не хочет вражды; прямо сейчас ему так не хватает Луи, что даже его бывшая девушка кажется родной частичкой лёгкого прошлого, которое он сам нарушил.       Возможно, у него есть что ей сказать, но Эллиот приобнимает Эбби за талию и ломает коридор внимания между ней и Гарри. Она отворачивается, и момент упущен. Волнуясь о возможных проблемах, Зейн тянет Гарри за локоть на улицу.       — Лиам расстроится, — словно в никуда говорит он. Отходит подальше, под сень большого дерева и прикуривает.       Гарри смотрит как въётся дым в наполненном солнцем воздухе.       — Из-за Эбби?       В его голове только Луи, но интуитивно он знает о чём говорит его друг. Это было где-то внутри, на самом краю сознания: скрытое и необдуманное. Лиаму всегда нравилась Эбигейл.       — Лиам так надеялся, что теперь, когда она свободна, у него будет шанс, — Зейн расстроенно цокает языком. Его рот кривится от никотиновой горечи. — Но ей приглянулся Эллиот.       — Видимо снова тянет на мудака.       Откуда-то ещё берётся злость. Гарри вдруг понимает, что практически ненавидит Луи за всё, что тот заставляет его чувствовать. За обрубленное на полуслове объяснение; насколько проще было бы услышать короткое "нет", и не питать больше надежд, срезать их все на корню, как подвявшие розы.       — Что значит снова? — удивлённо приподнимает бровь Зейн. Гарри перебивает его собственным вопросом.       — Ты знаешь, что с Луи?       Между ними воцаряется солнечная тишина. Зейн вновь затягивается, и в его тёмных глазах словно плещется некая тайна. Он заглядывает Гарри в душу, перетряхивает в ней эмоции, словно грязное бельё. Что ищет — непонятно.       — Я хотел спросить это у тебя.       Как ни в чём не бывало. Пожимает равнодушно плечами, словно не понимает, что рвёт безразличием на части. Гарри хочет разбить костяшки в кровь, чтобы болела кожа, чтобы снаружи, а не внутри.       А день катится по своей траектории, склоняя небо к вечеру. Некоторое время они оба молчат, и Гарри понимает, что Зейн даёт ему паузу собраться с мыслями. Сейчас должно быть откровение: друг его выслушает и поможет советом или ободрением.       Но Гарри молчит. Хотя Зейн как раз тот человек, кто к Луи ближе всех, и мог бы дать ответы вместо него. Но Гарри нужно это "нет", сказанное прямо в глаза и виновником всех его чувств.       — Я пойду, правда, — головная боль начинается от затылка, едва заметными трещинами дискомфорта. Но очень скоро они расползуться по вискам до самого лба, и тогда от неё не будет спасения. Лучше добраться домой раньше, чем это произойдёт.       — А как же Брайс? — Зейн произносит это, но взгляд настороженный, пытливый. Он не хочет отпускать Гарри с крючка.       — Её подбросит Найл.       И будь Гарри проклят, если не испытывает раздражения ещё и по этому поводу.       Он уходит, оставляя друга своей души с этими ребятами. И снова кажется, что он чужой. Что среди зелёных полей и бескрайнего голубого неба ему нет места. В груди жжёт от желания добраться домой. Но это не дедушкина ферма.       Как и той апрельской ночью в Столице, Гарри вновь ищет себя и место, куда может вернуться. И задаётся этим отчаянным и неразрешимым вопросом: "где же дом?"

ღღღ

      Оставшаяся часть дня проходит в мареве усталости. Гарри отупел от переживаний, но сон не способен принести ему облегчение. Он не приходит.       И виной тому не яркое солнце за окном. По прошествии нескольких часов оно меркнет. День вливается в летний вечер. А Гарри всё лежит, пялясь в выбеленный потолок спальни.       Внизу Брайс издаёт минимум шума. Но этого достаточно, чтобы осознавать, что она дома. Она близко. Лу иногда приходит к двери спальни: скулит и царапается. Гарри оставляет заботу о ней на Би. Сейчас он не может позаботиться даже о себе.       Телефон упорно молчит.       У Гарри уже какое-то время зреет идея внутри: она пока ещё семечка, но в благодатной почве полученного от Луи отказа, готова вот-вот прорасти. Лето подходит к концу, и это может значить, что пора возвращаться в Столицу.       Видит Бог, Гарри не хочет пыли и смога, постоянного шума: смеха и автомобильных гудков, пробивающихся даже сквозь закрытые окна. Там его ждёт только низкое осеннее небо свинцового цвета.       Но есть ли смысл бояться окружения, когда даже сейчас, в разгаре летней жары, реальность померкла; всё потеряло свои краски и вкус. Так нет ли разницы, где тосковать: здесь или там?       Гарри знает, что Би не вернётся с ним в большой город. И не останется здесь. Найл поборол свою злость, и больше не сопротивляется будущему; осенью Брайс отправится с ним в Университет. Это значит, что Гарри лишился последних нитей, которые было бы больно перерезать.       Зима на ферме представляется унылой и одинокой. С Луи никогда не будет по-прежнему: этот поцелуй изменил их обоих. И дружба, если ещё не разбилась, то треснула точно. Гарри не уверен, что сможет сохранить для себя этого человека.       Поэтому решение вернуться туда, где можно потеряться и забыть о реальности, с каждым днём выглядит всё заманчивее и слаще. Возможно, Столица позволит ему утолить хотя бы часть гложащей его жажды. А потом пройдёт время, и эмоции притупятся.       Он уже проходил через это в четырнадцать. В двадцать будет проще.       Звонок телефона отодвигает нарисовавшееся безрадостное будущее за мутную границу рассеянности. Гарри уже не вздрагивает от этого звука; он перестал ждать, что это будет звонок от его лучшего друга. Есть ли у него вообще этот друг?       На экране имя, с которого всё началось.       — Здравствуй, Пенни, — с остатками теплоты, которые не рассеялись только чудом, произносит Гарри.       — Привет!       От неё веет весной. И так всегда было. Гарри вслушивается в голос, который слышит так редко теперь, и погружается во времена, когда у него всё было впереди. Пенни стала его проводником в деревенское время. Первой, кто позволил поверить в то, что несмотря на общественное мнение и ропот, у Гарри всё получится, он сможет остаться.       Теперь всё это позади, и единственное, что его беспокоит — когда он сможет уехать.       — Всё в порядке? — Пенни не спешит делиться своими новостями, по голосу Гарри понимая его настроение и самочувствие.       Луи тоже легко считывает эмоции и угадывает мысли Гарри. Теперь, когда чувство к нему так сильно, Гарри жалеет, что не остался с Пенни. Не предотвратил эту катастрофу до её зарождения.       Ведь она нравилась ему. Там, в машине, одетая в короткую футболку с его курткой на плечах. Он должен был остаться и никогда не отпускать, а теперь уже слишком поздно.       — Всё хорошо, — врёт Гарри. — Немного запутался в личных отношениях с друзьями, но это пройдёт. Лучше расскажи мне, как работа. Многие из твоих учеников поступают в Университет этой осенью?       Он никудышный актёр. Всё произнесённое так плотно укутано во вселенскую усталость, что разматывать эти бесчисленные слои надо с большой осторожностью. И не по телефону.       — Я приеду, — уверяет Пенни, не раздумывая. — Через пару дней смогу.       — Так, стоп!       В сознании моментально проносятся все неприятные встречи, которые таит в себе возвращение Пенни в родной город. Гарри с содроганием вспоминает её отца и не желает с ним видеться. Но этого будет не избежать.       И для самой девушки возвращение сулит лишь неприятности и тяжёлые, вязкие воспоминания. Пенни крепко стоит на ногах. Гарри ни за что не желает, чтобы её затянуло обратно в жижу Уизерингского болота.       Поэтому он отрицает любую возможность её приезда.       — Зачем тебе возвращаться? У тебя здесь нет никаких дел, — и добавляет, потому что понимает, что это решение вызвано лишь заботой о нём. — У меня всё в порядке. Со мной Брайс, а она в обиду не даст.       Последняя фраза должна подействовать: Би и Пенни провели немало времени вдвоём. И это правда работает; на том конце трубки слышится глубокий вдох и растерянное:       — Хорошо. Если ты так говоришь…       Гарри нужно взять себя в руки. Хотя бы ради неё. Но в круговороте эмоций у него осталась только тоска: она сковывает руки, сплетает лозами ноги, и он никак не может подняться. Яма, в которую Гарри свалился, глубока.       — Я расстроен, это правда. Но это пройдёт со временем. Сегодня или завтра, — он пытается улыбнуться, чтобы Пенни могла услышать это в его голосе. Ничего не выходит.       Гораздо больше времени потребуется, чтобы восстановить душевное равновесие после фиаско, в которое он превратил крепкую дружбу. Гарри до сих пор, даже по прошествии стольких дней, хочет ударить себя по лицу.       Но вместо этого он стискивает зубы и через силу успокаивает Пенни в её подозрениях. И только когда та вешает трубку, позволяет себе протяжный раздражённый стон. Гарри бесит не Пенни. Только он сам.       — Судя по тону это тоже не Луи был?       Би застывает в дверях с кружкой чая и пакетом подмышкой. Гарри не может ей даже улыбнуться.       — Это гостинец от бабушки Найла? — тон, пробирающий до костей безразличием. И не сказать, что ему всё равно, что плевать на внимание друзей, но по-другому Гарри кажется уже не способен общаться.       — Да. Ни думает, что выпечка Эвелин сможет тебя подбодрить, — Брайс садится рядом, прикасается к нему бедром, словно невзначай. — Кто всё-таки звонил.       — Пенни.       Гарри делает несколько глотков чая, но к шелестящему пакету с печеньем так и не прикасается.       — Я должен был остаться с ней, — глядя в одну точку монотонно шепчет Гарри. От отсутствия Луи в его жизни наступает летаргия, медленно вползает по рваным краям чувств, чтобы в скором времени затянуть собой всё. — Я бы любил сейчас Пенни.       Брайс забирает кружку осторожно. Стук, с которым та оказывается на тумбочке, глухой, будто бы ненастоящий.       — Гарри, ты не можешь знать, — она жалеет его. Уже открыто, не завуалировано. — Не нам решать, кого бы мы любили, а кого нет. Луи такой, какой он есть, и именно это заставляет тебя чувствовать всё это к нему. Все его достоинства, и все недостатки.       — Мы не будем говорить о Луи! — взволнованно прерывает Гарри. Его спокойствие тает сигаретным дымом каждый раз, когда речь заходит о друге. — Меня достало об этом думать. Раз за разом, одно и то же в голове. Я скоро взорвусь!       Ладонь Брайс на плече не успокаивает, и впервые он позволяет себе сбросить её руку одним раздражённым и резким движением. Осознаёт Гарри это только когда остаётся наедине с собой и недопитым чаем. Би уходит также незаметно, как пришла, и он может лишь надеяться, что она не обиделась.       Но эти мысли очень быстро растворяются в водовороте других. Всё Луи и Луи. Гарри никуда не может сбежать от воспоминаний о нём и собственной ошибке. И дурацкий сон совсем не идёт. Остаётся только считать пылинки в воздухе.       Но каким бы сильным не было отчаяние, у Гарри всё же есть спасательный круг из надежды. Он уверен, что ещё может всё исправить одним простым действием. Которое, вместе с тем, потребует всей его решительности.       Он вернётся в Столицу к Пенни.