The region of the summer stars

      Амбар источает запах сушёных яблок, прошлогоднего навоза, свежего сена и пыли, поднимающейся из-под ног пляшущих на земляном полу людей. Всё это, как ничто другое, погружает в саму суть деревенского лета. И та бьёт по и без того натянутым нервам Гарри.       Ему кажется, что в этом месте сконцентрировались все его страхи. Вся та пёстрая толпа под деревянными стропилами — это не деревенская коммуна, а его слабости и сомнения. У каждого своё лицо, но все они — одна сплошная серая линия неудач для Гарри.       Пенни подталкивает в спину, вырывая из плена иллюзий. На обращённый к ней укоризненный взгляд, пожав плечами, отвечает:       — Ты застыл в проходе.       Не глядя больше по сторонам, чтобы вновь не угодить в пучину холодного липкого страха, который вызывает сегодня местная публика, Гарри ищет уголок поспокойнее. Он физически не может поднять подбородок выше, боясь натолкнуться на Луи взглядом. Уверенность, что стоит им увидеть друг друга, и Гарри сбежит, бросив всё, только крепнет.       — Как я только позволил уговорить себя на это безумие? — интересуется он у пустоты.       Пенни смеётся, отвечая ему. Но Гарри ещё способен услышать напряжение и в её голосе.       — У тебя не было выбора. С Брайс не спорят.       — Это чистая риторика, — огрызается Гарри и перекладывает корзину в другую руку. Она тяжёлая.       Брайс уверила, что всё пройдёт как надо, по правилам классического кино: Гарри протянет Луи свои дары, тот примет их с улыбкой. Объяснение, потом слова любви, и уже ни Кент, ни местное общество не смогут сломить их. Потому что всё будет решено, и Гарри с Луи будут вдвоём.       На деле всё могло обернуться по-другому. Например, если Луи, вопреки всем надеждам, всё же не был влюблён в своего друга. Но Гарри так устал от неопределённости, что готов выставить себя идиотом, лишь бы закончить поскорее эту мутную и вытягивающую жилы историю.       Пенни первой замечает Луи и его семью. Она привлекает внимание Гарри лёгким похлопыванием по спине.       — Вон они.       Вместо того, чтобы посмотреть в указанную сторону, Гарри останавливает свой взгляд на ней: от кончиков девичьих пальцев на своём плече по хрупкой фигуре до светящихся волнением глаз. Сам себе Гарри в последний раз задаёт вопрос: не лучше ли оставить всё как есть и пойти по пути наименьшего сопротивления? Может быть для него действительно станет настоящим счастьем любовь Пенни и возвращение в Столицу?       Но червячок, выгрызающий брюшную полость изнутри, подсказывает, что так просто он не уймётся. Будет грызть и грызть, пока от Гарри не останется ничего, кроме пустого взгляда и постоянного тремора пальцев.       Хотя теряет он много больше, чем просто дружбу Луи. После сумасбродного действия, которое он предпримет, остаться на ферме дедушки будет невозможно. Общество, которое его на дух не переносит, отторгнет окончательно. И не сказать, что Гарри волнуется об этом. Он и сам готов уехать.       А ещё этот шаг сулит потерю последнего шанса не остаться в одиночестве. Гарри кладёт ладонь на затылок Пенни и прижимает её лицо к своему плечу. Она мягкая и податливая, вовсе не сопротивляется его движениям. Как только признание для Луи будет произнесено вслух, Гарри навсегда потеряет возможность быть с девушкой чем-то большим, нежели друзья.       Это не было сказано, но звучит в воздухе иллюзорным эхо: он и сам не сможет быть столь жестоким с ней. Пенни заслуживает настоящей, искренней любви, а не постоянного шёпота внутри о том, что она всего лишь замена.       — Должно быть у меня нет ни одного шанса, — решается наконец Гарри, и сообщает это девушке, горячим дыханием тревожа волосы на виске.       — Но ты всё равно должен, — Пенни сжимает его плечи пальцами, стараясь поделиться частью собственной решимости. — Лучше жалеть о сделанном, чем о том, что могло бы быть и не случилось из-за собственной трусости.       — Ну нет, — улыбается Гарри с бравадой, которой на самом деле не чувствует. — Трусом меня ещё никто не называл. И не назовёт.       И пока не успел передумать, треплет Пенни по щеке, как будто это ей требуется пересилить себя, а вовсе не ему.       Толпа пестрит красками, звучит осколками смеха и другими яркими звуками. Гарри не смотрит в лица, а лишь на ладони, в которых зажаты женские талии и разлетающиеся в движении подолы красочных юбок. В его корзине всего понемножку: почти одичавшие яблоки из дедушкиного сада, неказистые овощи, которые едва успели дозреть. Вот бы положить сюда немного роз Джоди, тогда можно было бы смело надеяться, что Гарри удастся привлечь внимание.       Но роз больше нет. Шанс того, что теперь не будет и Луи увеличивается с каждым пройденным сквозь танцующих шагом.       Жизнь сложилась в причудливую картинку; она вывернулась наизнанку, бросив Гарри из дымного ночного воздуха в чистое жаркое лето, и вдруг померкла. Он так восхищался всем, что отличало это место от Столицы. Теперь ненавидит эти мелочи.       В любом случае, делать почти нечего. Судьба предлагает ему взять то, что её жадная на счастье рука протягивает. Больше нет ничего.       — Привет.       Он здоровается раньше, чем поднимает взгляд. Луи очень похож на отца, в том числе и цветом глаз. Но его голубой слишком редко на памяти Гарри превращался в серую отрешённую стену льда. Кент же за нею всегда.       Даже сейчас среди воспевающего лето веселья он холоден. Гарри сталкивается с дыханием самой студёной зимы, когда наконец смотрит на тех, с кем поздоровался.       Луи несмело кивает. И на какой-то миг Гарри видит проблеск радости на лице, по которому так скучает все эти долгие дни. К нему возвращается толика смелости, смытая ледяной безучастностью Кента, и он протягивает свою корзинку вперёд. В руки к Луи.       Грохота, с которым сдвинулся с насиженного места мир, не слышно. Он где-то в сознании свидетелей всей этой ситуации — вокруг всё та же не сбивающаяся с ритма музыка и радостные голоса. Но улыбка сползает с лица Джоди, Луи удивлённо округляет глаза. Кент не меняется в лице, но Гарри чувствует как его пронзает стрелами недовольства и презрения.       Мгновение затягивается. Корзинка всё тяжелее; она тянет руку к полу, и держать становится трудно. Как и дышать. Гарри старается не сбиваться с ритма, но ему всё отчаяннее хочется сделать вдох поглубже и выпустить выдох со стоном.       Луи не торопится принимать подарок, и уж тем более дарить танец. Он колеблется, сжав губы в тонкую линию. И Гарри бы заметил, как сильно побледнела загорелая кожа, как отлила кровь от губ, если бы сам не был на грани обморока.       Ещё немного и его рука затрясётся под тяжестью корзины. Та ощущается петлёй удавки на шее, взгляды присутствующих — помост для казни. Гарри вот-вот лишится своей жизни.       В этот последний момент он не может не подумать о Брайс и её дурацком плане. Никто из них не рассматривал вариант, где Луи не примет дар. И теперь остаётся лишь развернуться и уйти. Даже если в спину полетит насмешливый и удивлённый шёпот. Но Гарри застыл. Он сам обрёк себя на унижение, и не боится его.       Просто ноги застыли и не идут.       Янтарь, в котором Гарри замер, словно муха, разбивает злой голос Эбигейл. Она с силой вырывает корзинку из его рук, и это движение огнём прокатывается по венам. Зато пробуждает от оцепенения.       — Сколько раз я должна повторить для тебя, Стайлс, — звенит её ярость, — что будь ты даже последним парнем на земле, я не буду с тобой?       Гарри заторможенно моргает, переводит взгляд с Луи на Эбби и обратно. Он бы хотел выказать недоумение, но уверен, что на лице застыла пустота от эмоций.       — Вы же расстались, — невпопад заявляет он до конца не поняв, о чём говорит девушка. Видя только, как она закрывает Луи своим телом от его внимания.       — Именно! — Эбби толкает его в грудь свободной рукой. Ладонь соскальзывает и больно упирается в рёбра. — Поэтому не смей строить из себя сказочного принца и просить у Луи моего внимания. Проваливай!       Краем сознания Гарри видит, как Эбигейл подаёт сигнал кому-то, с кем пришла на этот праздник. Две сильные руки сжимают его предплечья. Луи, погрязший в собственной растерянности, начинает отдаляться, и только тогда Гарри понимает, что его тащат прочь.       Сквозь толпу, как через толщу воды — в голове гудит пережитое напряжение. Гарри проматывает картинки, на которых сжатые бледные губы и расширенные от удивления глаза, и позволяет уводить себя всё дальше от лучшего друга. Его признание не состоялось.       Случайные прикосновения людей жгут кожу. Больше всего хочется остаться в одиночестве. От чужого дыхания рядом тошнит, словно началась страшная аллергия на остальных людей. У Гарри чешется тело от необходимости сбросить чужие руки. Без интереса он поворачивается, чтобы увидеть того, на чью близость так реагирует его тело.       Это Лиам. Эбигейл следует по пятам, с видимым усилием тащит корзинку Гарри. Он удивлён, думал, она бросит её тут же.       Духота праздника остаётся позади. Двери в амбар захлопываются, и на улице уже нет запаха пыли или яблок. Только свежесть травы.       — Кто тебя надоумил?       Эбигейл снова набрасывается на него, жаля злыми словами. Лиам выглядит озадаченным, но попыток остановить её не делает. Лишь только когда она снова толкает Гарри, тот ловит её за руку и прижимает к своей груди.       — Тише, Эбби. Тише.       Бывшая девушка Луи позволяет себя обнять. Гарри с завистью наблюдает, как Лиам гладит её по голове, касается щёк. Ему бы радоваться, ведь она последовала его совету и наконец заметила человека, которому дорога. Но в груди только обида — кажется, каждый смог найти свою любовь, кроме него!       — Ты вообще понимаешь, что отец сделает с Луи, если узнает, что твоя дружба не просто дружба?! — не сдаётся нежности Лиама Эбигейл. Её глаза метают молнии.       — Я не знал, что ещё могу сделать, — честно признаёт Гарри. — Найл сказал…       — О, я так и знала, что тебя надоумила столичная подружка и её верный щенок!       Как всегда Эбигейл бьёт наотмашь, не заботясь о чувствах или обидах других людей. Лиаму неприятно от её слов: в уголках его рта появляются складки, руки сползают с лица Эбби.       Она замечает изменения. Гарри видит миг колебания, за котором следует почти мгновенное решение; Эбигейл глубоко вздыхает и произносит:       — Извини, — кажется, что она обращается к Лиаму. Гарри понимает, что Эбби говорит именно с ним, когда она продолжает. — Извини, Гарри. Я не имею ничего против твоих друзей. Просто пытаюсь защитить своего.       — Он и мой друг тоже, — у Гарри нет эмоций, чтобы огрызаться, поэтому голос звучит безжизненно. Он и сам больше не верит в это. — Хотя твои слова верны, идея была провальная.       Ничего не остаётся, как вернуться домой. Лиам предвосхищает его вопрос:       — Мне позвать Пенни? Я видел её в компании Зейна и Перри.       — Не стоит. Пусть повеселится, — Гарри всё ещё жаждет одиночества. — Она сбежала отсюда, но это не значит, что некая часть её души не скучает по этому месту.       Ему самому знакомо это тёмное ощущение; он всё больше тоскует по бесчувственным ночам Столицы. Куда желает вернуться прямо сейчас всей душой.       Эбигейл возвращает Гарри корзинку, словно это значит нечто сокровенное, и возвращается к Лиаму, чтобы взять того за руку. День превращается в вечер. И хотя в воздухе ещё полно солнечного света, это ощущается в душе, на уровне инстинктов.       Там же, где ощущается, что всё кончено.

ღღღ

      Гарри закрывает за собой входную дверь. Тут же все звуки стихают, и наступившая тишина оказывается гораздо страшнее. В ней слышно собственные отчаянные мысли и последнии хрипы надежды.       Чтобы заглушить звуки умирающих эмоций, Гарри сначала кипятит чайник. Стоит аромату крепкого напитка разлиться по кухне, и в горле комом застревает тошнота. Он не успевает сделать ни одного глотка.       Чашка безжалостно отодвинута в сторону.       Лу, наевшись вдоволь, уходит спать. Гарри пытается занять себя щенком, но та вялая и не реагирует на его попытки поиграть. Брайс не звонит, и видимо не собирается возвращаться сегодня. Гарри делает несколько праздных кругов по дому, но не может выбросить из головы мысли. В тишине они звучат слишком громко.       Пенни не спешит покидать праздник, даже когда за окном темнеет. Её компания могла бы стать спасением для Гарри, но девушки нет. Она потерялась среди веселья, которое он покинул пару часов назад. Хотя для Гарри прошла уже не одна вечность.       Остаётся только попробовать прогнать надоедливую тишину звонкими каплями. Гарри принимает душ, пытаясь смыть гремучую смесь из обиды, разочарования и унижения. Ему страшно от того, как всё это копится, кипит и пытается превратиться в ненависть.       Но ничто не помогает. Возможно, ему стоит выпить пару таблеток снотворного, чтобы тишина сменилась тьмой. Взять у болезненной реальности паузу. Но чувство ответственности перед Пенни не позволяет этого сделать. К тому же в доме щенок, и Гарри не должен быть в беспамятстве, если ей понадобится его человеческая забота.       Ночь подкрадывается, и подсказывает, что шансов уснуть нет. Гарри расстилает кровать, не в силах больше слоняться по дому, когда слышит за спиной шаги. Лестница скрипит, выдавая нерешительность гостя.       Готовясь к порции поддержки от Пенни, Гарри оборачивается. На пороге его спальни стоит Луи. Собственной персоной.       — Привет. Я…       Гарри поджимает губы и отворачивается. Внимательный взгляд друга буравит его спину, и между лопаток жжёт. В голове каша из мыслей: захлестнувший Гарри шквал эмоций заставляет пальцы трястись, слова, которые давно хотелось сказать, застряли поперёк горла. И не сглотнуть.       — Я знаю, как это выглядит, — с расстановкой начинает Луи. В его голосе слышно напряжение, словно он сделал первый шаг по минному полю, а впереди их ещё длинная череда. — Знаю, что ты можешь злиться. И ты должен…       — Слушай, хватит! — Гарри невыносимо слышать его голос.       Он будто вечность провёл без этого родного теперь тембра. И проведёт ещё столько же, потому что какие бы слова ни были сейчас произнесены, Луи с ним не останется.       — Ты не отвечал на мои звонки. Не нашёл времени, чтобы поговорить со мной, — обида льётся через края его души, потому что внутри для неё уже нет места. И она топит их обоих. — Хотел послать меня, так сэкономил бы время, сказал напрямую.       На простыне полно мелких складочек. Гарри проводит ладонью, чтобы расправить материал, сделать его гладким. За фиолетовый цвет столичного постельного белья когда-то было стыдно. Сейчас же он как ничто другое оголяет правду, бросает её горстями в лицо — Гарри и Луи такие разные. Эти чувства не должны были случиться.       — Тебе лучше вернуться к семье, — просит Гарри. Но его голос сочится презрением и злобой. И наверное теперь уже больше по отношению к себе, чем к местному обществу.       Он наконец-то сдался их законам.       Но Луи слышит эти эмоции и принимает их на свой счёт. И для него, как и для Гарри, последние недели не были гладкими. Он взрывается.       — Знаешь, мне ведь тоже есть за что злиться!       Делает несколько шагов вперёд и за плечо разворачивает друга к себе.       — Ты смерти моей хотел? Что за представление ты устроил там, в амбаре?       Луи рядом. Гарри может чувствовать его пальцы на своих локтях, но душой не ощущает близости. Они закрылись друг от друга, вырастили стену и спрятались за ней. Поэтому так сложно ответить правдиво на поставленные вопросы.       Гарри хочет избавиться от мутной тени недопониманий раз и навсегда, но важные слова о любви скованы льдом обиды. Он молчит, подбирая нужный вариант и слушает тяжёлое, наполненное сильными эмоциями дыхание Луи.       — Я хотел тебя. Очень давно хотел.       Пальцы Луи теряют силу; подушечки мягко скользят по коже, пока руки не опускаются совсем. Секунда растерянности сменяется жаром. Луи вновь поднимает ладони, чтобы толкнуть Гарри что есть сил. На кровать.       Ситуация выходит из-под контроля. Матрас проседает, когда Луи наваливается сверху, сжимает пальцами запястья. Его губы совсем близко, яростно шепчут, касаясь кожи Гарри:       — Ты должен был сказать об этом раньше, а не ждать до последнего, дурак!       Поцелуй рушит всю ту башню обид, противоречий и запретов, которую они оба выстраивали не только последние несколько недель, но и всю жизнь. Гарри позволяет обездвижить себя. Зажмуривается. Всё, что ему требуется сейчас — Луи.       И он у него есть.