Дарственная
4 апреля 2020 г., 12:59
Приятная усталость не единственный отголосок ночи. Есть также боль и нега, ещё струящаяся по венам.
Стул манит, потому что слабость в ногах присутствует до сих пор, но Гарри не садится; Луи оказался грубее, чем можно было бы подумать. В животе пустота, и обусловлена она не волнением или страстью — это банальный голод. Пока есть немного времени, и Луи ещё не спустился вниз, Гарри хочет приготовить самый простой и банальный завтрак.
Он делает это впервые для человека, с которым провёл ночь. Обычно они не остаются до утра, и уж тем более не заслуживают от него заботы. Но Луи это то, что Гарри долго и яростно искал. За что он страдал и боролся.
Это любовь, выросшая из крепкой дружбы. Самое потрясающее, что может случиться с человеком.
И она должна быть единожды. И навсегда.
Незримое присутствие отвлекает от радужных мыслей. Гарри чувствует тяжёлый от страсти взгляд, ползущий по его коже. Но не оборачивается. Пара босых, едва слышных шагов, и руки Луи на его талии. Губы касаются шеи сзади.
— Доброе утро, — шепчет Гарри. Единственный раз за всю свою жизнь действительно считая утро добрым. — Ты выспался?
— Нет, — с улыбкой отвечает Луи. — Рядом с тобой совсем не до сна было.
Тут же в голове вспышками картинки того, как Гарри лежал под ним, распластанный и беспомощный. Они всё ещё вызывают стыд. Но вместе с тем и жгучее желание повторить.
— Хочешь позавтракать? — Гарри не может предложить ничего, кроме жареных яиц и вчерашнего хлеба, но ему отчаянно хочется разделить еду с Луи. Это то, чего он не делал по отношению к другим своим партнёрам. Выражение чувств, так сказать.
В любви тоже хорошо бы признаться. Какой бы прекрасной ни была ночь, Гарри хочет сказать вслух те слова, которых испугался вчера. Ему на уровне атомов необходимо, чтобы Луи их услышал. И понял — для Гарри это впервые. Луи — единственный для него.
— Я бы с радостью, — но он уже отрешённо приводит в порядок одежду, пытается пригладить пальцами волосы. — Но мне нужно вернуться домой. Эбби уже написала сообщение о том, что папа искал меня.
— Ну ладно, — разочарованно тянет Гарри.
И тут же получает утешительный приз — короткий влажный поцелуй в губы.
— Я постараюсь выбраться на днях. Может быть также: попрошу Эбигейл. С тех пор, как вы разобрались в той давней истории, и она поняла, что ты ей не брат, она стала гораздо спокойнее насчёт тебя.
— Я это заметил, — признаёт Гарри. — И очень благодарен. Стало легче дышать.
Они оба понимающе смеются, как если бы всё осталось по-прежнему и между ними была всё та же крепкая дружба без сложных примесей. Но Луи перед уходом сжимает пальцы Гарри в своей ладони: то ли благодарит, то ли поддерживает.
У самой двери он медлит, оборачивается и начинает фразу с вежливого кашля:
— Послушай, ещё одно. Не подумай, что я глупый деревенский парень и теперь буду ждать от тебя любви до гроба, — Луи приподнимает ладони, говорит успокаивающим тоном. — Я понимаю, что у вас в Столице другие нравы. И ты привык к тому, что всё проще.
У Гарри земля уходит из под ног. Он хотел бы вцепиться в край стола, чтобы удержаться, но не может его нащупать. И оторвать взгляд от глаз Луи: таких светлых, с искрящимися в солнечном свете крапинками дерзости и веселья.
— Так что ничего серьёзного. И я согласен на это.
Гарри не знает, что должен ответить. Он даже не знает, что должен думать. Но ему абсолютно точно известно, что он чувствует — сердце раскалывается где-то посередине и от этой трещины осыпаются мелкие кусочки, превращаясь в пыль.
— С чего ты взял? — только и может он спросить. Невнятно, даже сам не понимая, какого ответа ждёт.
— Ну, я присмотрелся к вашим с Брайс отношениям. Я совсем не против таких же, — Луи бросает взгляд на телефон, переживая об уходящем времени. — В общем, знай, что мне очень понравилось быть с тобой, — он задумывается на мгновение, — как это называется? Друзьями с привилегиями?
Гарри кивает. А потом ещё раз, когда дверь за его другом уже закрылась, а во дворе затих звук отъезжающей машины. Кивает, потому что соглашается со всем: собственной глупостью, болью в сердце и ситуацией в целом.
Присутствие Луи в его постели этой ночью не доказывает чувств. Это всего лишь любопытство, возможность получить удовольствие, может даже искренняя страсть.
Но не любовь.
Луи не собирается быть с Гарри таким образом. Они не будут парой.
Просто друзья с привилегиями.
Гарри сползает на пол и сжимается там в комок. Вся его реальность сжимается в атом, вмещающий в себя всю боль Вселенной.
ღღღ
Шершавый язык Лу оставляет на лице длинную полосу. Щенок смешно фыркает и отскакивает назад. Громкое тявканье наполняет кухню, в которой после ухода Луи застыла гремучая тишина. Гарри поднимается с пола, на котором провёл некоторое время в оцепенении от нанесённой его чувствам обиды. Солнечный свет на полу померк, минутная стрелка значительно сдвинулась вперёд. А в душе Гарри время замерло, словно заснуло, и больше не двигается вперёд. Он проводит по лицу ладонью, чтобы стереть след слюны Лу, и обнаруживает на щеках и губах влагу. В гораздо большем количестве, чем мог бы оставить щенок. Несколько шагов на слабых ногах до зеркала даются с трудом. Гарри хочет лечь и закрыть глаза, потому что мир плывёт и размывается. За ночь он физически устал от любовных утех, а за последние недели — от моральных терзаний. Сил нет. И нет эмоций. Гарри слышит внутри себя глухую пустоту, и несказанно рад ей. Как долгожданной гостье. Однако покрывающие его лицо слёзы не могут смыть отпечатки зубов Луи, следы его жарких поцелуев. — Ерунда, — влажные солёные губы еле шевелятся. — Пройдёт. Лу требует еду. Гарри отвлекается на неё: кормит, потом расчёсывает. В благодарность щенок играет с ним; за этими развлечениями проходит утро. А когда начинается день в голове Гарри обрывки предположений и мыслей о будущем наконец сплетаются в полотно решения. Он отправляет Лу в голубое кресло и гладит её снежную шерсть, пока на голубые глаза не опускаются веки. Щенок засыпает, а Гарри оттягивает момент и отправляется пить чай. В горло не лезет ни крошки, но он обещает себе, что вечером устроит праздничный ужин. Ему необходимо отметить собственное освобождение от оков. Пусть и настолько болезненное. И хотя придётся заново привыкать к слишком ярким теперь огням Столицы, он уверен, что справится. Луи дал ему сил. От воспоминания о его словах кожа покрывается мурашками. В любой другой момент жизни Гарри мог бы сыграть в эту игру и получить массу возбуждения от всей ситуации: позволить Луи использовать себя, как друга для секса. Но не теперь. Не со всей той любовью, наполняющей истерзанное сердце. Брайс права — Гарри приехал сюда в надежде обрести пару, быть с кем-то связанным чистым и взаимным чувством. А теперь, после того, как они занимались сексом, он не может отказать Луи. И не может остаться. Один путь — вернуться в Столицу. Но прежде чем ему удастся очутиться в родной, но не любимой атмосфере пыльного города, нужно уладить кое-какие дела. Поэтому Гарри звонит сначала маме, впервые с удовольствием и теплом в груди. А потом набирает продиктованный ею номер, чтобы окончательно обрезать все связывающие с дедушкиной фермой нити. Номер семейного адвоката.ღღღ
В груди рёбра скрипят и дрожат. Чтобы отвлечься от этого чувства Гарри выбрасывает все мысли из головы и внимательно следит за кончиком ручки адвоката, медленно выводящим на плотной бумаге роспись. Как бы странно ни было отписывать дом, Гарри не чувствует боли; какой-то лёгкий дискомфорт, смутное сомнение, что он не проснулся с утра. Вдруг, всё это сон, а Луи лежит рядом, и утро ещё даже не наступило. Но происходящее не может быть реальнее, чем есть. Об этом свидетельствует сквозняк из открытой кухонной двери, слишком яркое предвечернее солнце и заводной скулёж Лу у крыльца. — Вы уверены в своём решении, мистер Стайлс? — Более чем. С шелестом лист дарственной оказывается повёрнут к Гарри. Он берёт ручку из рук своего адвоката; пальцы мистера Чедвина-Хейса холодные, несмотря на жару. У Гарри же в ладони скользит корпус дорогой перьевой ручки. К счастью это уже не слёзы. Всего лишь пот; от волнения или августовского солнца — не важно. — Признаться, я удивлён, — произносит адвокат в свойственной ему безразличной манере. На спокойном лице не дрогнет ни один мускул. — Родовое гнездо вашей матери. — Оно переходит в хорошие руки, — отрезает Гарри. — Уж поверьте. Седина в висках мистера Чедвина-Хейса не похожа на признак приближающейся старости, а скорее совокупность опыта и эрудиции. Гарри разглядывает серьёзного мужчину, едва за сорок, в дорогом костюме, несмотря на высокую температуру августа, и представляет себя в этом возрасте. Где он будет лет через десять или пятнадцать? Как бы ни хотелось примерить на себя подобный костюм, иметь во внутреннем кармане такую же дорогую именную ручку, почему-то в голову приходят одни и те же виды Столицы: мерцающие огни клубов, засыхающие оливки в пустых бокалах из-под мартини, грязный усталый секс в мраморных кабинках. Сколько бы Гарри ни было лет, вот его единственная рутина. Даже с подобной сединой в висках он будет искать тепла в знакомых местах, чтобы наслаждаться им ночь, а с утра терять, также, как он потерял свою единственную любовь. Просто потому что не смог сказать "я люблю тебя", когда ещё была такая возможность. Гарри сцепляет пальцы в замок и отстранённо смотрит в окно, в свой буйствующий красками сад. Мистер Чедвин-Хейс тоже молчит: он не привык лезть к клиентам в душу, зато готов отстаивать их интересы в суде без сна и отдыха. За что герцогиня и ценит его. Пауза, во время которой они ждут третью подпись, уходит на невесёлые думы. Гарри всё сильнее погружается в пучину разочарования. Он жалеет о том, что отдался Луи этой ночью. Теперь забыть станет ещё сложнее. Ни одно прикосновение незнакомца, самое грязное и развратное, не принесёт того огня, которым его зажёг Луи. Самый яростный поцелуй не утолит жажду. Раньше Гарри думал, что нет ничего печальнее, чем жить в неведении: он не представлял себе каково это — любить. Его от настоящей скорби отделяло незнание. Теперь же, прочувствовав вкус всего, Гарри упал на самое дно. Как вернуться в старый мир, когда в воспоминаниях остаётся Луи и близость с ним? Теперь их секс кажется катастрофой. И именно о нём Гарри жалеет больше всего. — Хозяин, ты дома? — кричит Зейн из-за двери. Та отворяется, впускает его и девушек внутрь, в дом, который больше не принадлежит Гарри. Пенни выглядит уставшей, но довольной. У Гарри будет много времени, чтобы наблюдать за ней, поэтому он предпочитает разглядывать Перри. Светлая футболка облегает её тело; сколько они не виделись? Гарри с удивлением замечает едва заметно округлившийся животик. Многие из его друзей нашли своё счастье этим летом. Кто-то в любви, кто-то в избавлении. Но Зейну и его молодой невесте Гарри завидует больше всего. Их счастье крепче остальных: они теперь полноценная семья. А он, в разгар собственного несчастья, находит последнюю радость — он решит их единственную проблему. — Зейн, — Гарри встаёт со стула и протягивает ладонь для рукопожатия. — Девушки. Это мистер Чедвин-Хейс, адвокат моей матери. Он здесь по делу. Кухня становится тесной, когда в ней оказываются пять человек. Гарри просит Пенни подняться в спальню для гостей и отдохнуть: сегодня её ждёт возвращение в Столицу. Правда он пока не собирается говорить девушке, что едет с ней. Когда она уходит, а Перри устраивается на последнем стуле с чашкой чая в руках, Гарри усаживает Зейна на своё место. Сам встаёт за спиной, кладёт ладони на чужие плечи, чтобы удержать, не дать сбежать от происходящего. А судьба распорядилась так, что теперь он — не зависящий от своей семьи землевладелец. Мистер Чедвин-Хейс зачитывает длинный список прав, составленный сложным сухим языком. Зейн его не слушает, а смотрит через плечо на нависающего над ним Гарри. Глаза расширены в удивлении и отрицании. Но Гарри не даст ему соскочить в угоду своей глупой гордости. — Для чего ты делаешь это? Мне не нужна помощь, я же говорил! — и повернувшись к адвокату, почти со злостью цедит. — Я не подпишу дарственную. Не приму ферму. Мистер Чедвин-Хейс не считает нужным хоть что-нибудь сказать по поводу этих сомнительных отрицаний, не вздыхает тяжело и не возводит глаза к потолку. Он продолжает монотонной скороговоркой. И только когда речь, состоящая из сложных терминов заканчивается, протягивает Зейну ручку. — Это мне нужна твоя помощь, — наконец говорит Гарри. Он оглядывает свою кухню, бросает взгляд на сад за окном, подмигивает притихшей Перри. — Я не хочу, чтобы здесь вновь было пусто и холодно. Дедушкин дом не заслуживает того, чтобы с ним вновь поступили так. Вновь его бросили. Зейн мягко сжимает ручку пальцами, но роспись пока не ставит. Он поджимает губы, и в смуглой коже лица проглядывают морщинки горечи. — Уезжаешь? Ответ ему — короткий кивок. У Гарри не много слов, чтобы объяснить своё решение. Но Зейн не лезет глубже в душу; может его останавливает присутствие мистера Чедвина-Хейса, а может видит решимость во взгляде Гарри. Чернила пачкают бумагу. Документ получает последнюю, третью подпись, а Зейн и Перри свой собственный дом. Он не благодарит Гарри сам, не позволяет поблагодарить своей невесте. Только кивает тоже в ответ. И на прощание. — Удачи.ღღღ
— Что ты сказал Брайс? В темноте салона голос Пенни отвлекает Гарри от его пустых безразличных мыслей. Он думает сначала о поверенном своей матери, которого отправил в Столицу чуть ранее. Потом о Зейне, которому передал дела не вдумчиво и наспех. О Брайс он не думает. — Она восприняла мой отъезд довольно мягко, — не без удивления признаётся Гарри. — Не пыталась вывернуть душу наизнанку. — Гарри, — Пенни касается его бёдра и произносит совсем тихо. — Мы все понимаем тебя. Он сомневается. Но вслух не говорит. В душе абсолютный штиль, не слышно ни дуновения чувства, ни единого всплеска хотя бы злой отрицательной эмоции. Из-за этого странного состояния он и сам себя мало понимает. Это даже к лучшему. Машина Гарри въезжает в тоннель, и солнце остаётся за его толстыми бетонными стенами. Чересчур щедрое освещение чередуется с участками столь тёмными, что перед глазами начинают порхать рыжие точки. Позади остаётся всё, что связано с бескрайним небом. Теперь у Гарри будет лишь искусственный свет Столицы. И её искусственная любовь. Которая не приносит боли. — Я завезу тебя домой, — сообщает Гарри, хотя Пенни вряд ли думала, что он высадит её на ближайшей автобусной остановке. — Увидимся как-нибудь на днях? Когда у тебя будет время. Пенни слегка хмурится, но соглашается кивком. Хотя и произносит: — Я могла бы остаться с тобой. Гарри знает. Она чудесная девушка, нежная и чуткая, и чувствует смуту внутри его души. И возможно её тёплые ладони смогли бы отогнать одиночество. Но холодом внутри застыла уверенность: сейчас он должен остаться один. Нужно выработать иммунитет против этого мерзкого неискоренимого ощущения. И присутствие Пенни сделает Гарри слабее. Он растеряет свою уверенность, которая позволяет ему оторваться от Луи и вернуться в Столицу. — Я знаю, — Гарри накрывает её ладонь своею, придерживая руль одной рукой. — Я всегда помню об этом. Остаток пути они молчат. И что-то подсказывает Гарри он проведёт в молчании ещё много дней. Осень подступает всё ближе; на затылке уже чувствуется её дыхание. И если деревенское лето ещё поборется за свои права, то Столица очень быстро сдастся на её дождливую и холодную волю. Гарри останется только раствориться в надвигающемся ненастье. И растворить в нём свою боль.
