Исцеление

      Мадара застыл, не в силах отвести свой взгляд от взгляда Хаширамы. Последний больно прикусил себе язык, понимая, что ляпнул что-то чертовски лишнее, однако отступать было поздно, да и некуда. Он ощутил, как в крови вскипает знакомая жажда битвы, заставляя окончательно потерять голову. Хаширама не мог взять свои слова назад, поэтому посмотрел на своего друга воинственно, дерзко, будто своим признанием бросал ему вызов. Неловкость безжалостно расползалась в воздухе.       Мадара впервые в жизни чувствовал, что не может внятно ответить — ни на дерзость, ни на слова. Мысли спутались в какой-то дурацкий клубок, отчаянно не желавший быть распутанным. Он не знал, как ему удаётся сидеть в той же небрежной позе, как и накануне, как получается сохранять видимое спокойствие и просто дышать.       В голове что-то щёлкнуло, и он проглотил ком в горле, понимая, что жизнь вокруг него не замерла в этой вязкой, раскалённой тишине. Наверное, нужно было что-то ответить на слова, сказанные Хаширамой, но их смысл потерялся где-то в воздухе. Мадара не успел толком ничего понять.       — Я не буду с тобой спать, Сенджу.       Будто его мысли и его язык вели раздельное существование. Ему показалось, что эти грубые, резкие слова сказал чужой хриплый голос, не его. Он больше не мог усидеть на месте, поэтому быстро встал и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.       Воинственный настрой Первого Хокаге улетучился в следующие несколько минут после ухода Мадары. Хаширама крепко задумался, подперев голову рукой и полностью игнорируя тот факт, что работы у него было выше крыши.       Мадара Учиха напоминал ему полудикого зверя, с которым нужно было обращаться ласково и осторожно, чтобы приручить. Он всё ещё относился с недоверием и к заключённому миру, и к деревне, и Хаширама знал, что нужно время, чтобы изгнать из его души сомнения и затхлую ненависть, вызревавшую годами. Ему казалось, что у него получается: иногда его друг вёл себя и смотрел на Хашираму так по-старому, будто не было этих кровавых лет и этой боли. Иногда. В остальное же время Мадара был холодным и отчуждённым, и Хаширама приходил в уныние, понимая, что до гармонии между ними ещё очень далеко. Слова, так неосторожно сорвавшиеся с языка, могли покачнуть чашу весов в другую сторону, и весь шаткий карточный домик его стараний в мгновение ока мог рухнуть.       Хаширама обзывал себя тупым ослом. Он кусал губы и раз за разом прокручивал в голове момент, когда его взгляд наткнулся на растерянный взгляд Мадары. Почти сразу бархатную черноту радужки сменил кроваво-алый шаринган, но даже тогда там, сквозь это мощное додзюцу, проглядывала неприкрытая растерянность, недоумение и… радость, быть может? Шаринган трансформировался в мангекё, а затем просто исчез, и Сенджу до сих пор не удавалось избавиться от ощущения, что Учиха, кажется, даже не заметил того, что произошло. Мог ли Мадара потерять контроль над собой настолько, чтобы его глаза…       Нет, не мог, естественно. Это всё бурная фантазия его, Хаширамы. Учиха показал мангекё, чтобы поставить Сенджу на место. И это, если посудить, предсказывало, что теперь их хрупким отношениям будет ещё более непросто.       «И всё же он не сказал, что не любит меня».       Это было единственным, что давало Хашираме некоторую надежду. Он уже корил себя за то, что черти дёрнули признаться, притом так глупо, неосторожно, будто и не любит вовсе.       Осознание пришло позже, когда Мадара вернулся в свой пустой дом и упал на кровать. Осознание захлестнуло его с головой.       «Я слишком дорожу его мнением», «мы дружим много лет», «его дружба чрезвычайно дорога для меня», «он — один из лучших шиноби, которых я знаю». Эти фразы огнём жгли его мысли, теперь, когда Учиха знал, о ком шла речь.       Его трясло. Он не мог спокойно лежать на кровати — мысли метались в голове, с лязганьем сталкивались друг с другом, натыкались друг на друга, толкались, не давали покоя, заставляя его самого метаться по комнате, от одного угла к другому, от окна к двери, от стенки к стенке. Мадаре казалось, что весь мир сейчас ходит ходуном, рассыпается на осколки, а затем склеивается, чтобы расколоться, а затем и вовсе разбиться вдребезги.       Он остановился у своего излюбленного кресла, вцепился в его спинку, когда его ноги подкосились, и понял, что задыхается. Голова шла кругом.       Единственными существами, ради которых Мадара готов был пожертвовать жизнью, не считая госпожи уязвлённой гордости и мести, были Изуна, его младший брат, и — в этом он упорно запрещал себе признаваться (и признавался) — Хаширама Сенджу, человек, являющийся полной его противоположностью, настолько непохожий на него, что от этого можно было сойти с ума.       С раннего детства его обучали контролировать свои эмоции и не показывать чувств — вполне успешно. Смерть самого старшего брата Мадары, ещё и ещё одного, оставившая у него только чёрствого отца и Изуну, которого надо было оберегать и защищать и которому Мадара посвятил всю свою братскую любовь, — эта череда потерь не могла не повлиять на психику впечатлительного гордого мальчика. Потом он встретил Хашираму — странного, эмоционального, чем-то притягивающего к себе ребёнка, который мыслил так же, как и он, Мадара. Нужно положить конец войне. Нужно стать сильнее, чтобы положить конец войне. В лице недавнего незнакомца он нашёл лучшего друга, который — и это было странно, удивительно и, чего греха таить, до мурашек приятно — стал ему таким же родным, как и брат. Хаширама. Хаширама… Сенджу, как выяснилось. Лучший друг, оказавшийся заклятым врагом.       Именно тогда Мадара вцепился в своё братское, дружеское чувство привязанности, любви к Хашираме — и попытался выдернуть его с корнем, что, кстати, ему сделать так и не удалось. Искалеченное, разодранное чуть ли не на клочки, похороненное глубоко в сердце Мадары, оно всё ещё продолжало существовать. Во время стычек, случайных и нет, когда он дрался с Хаширамой, не в шутку пытаясь убить его, это чувство вновь оживало в нём: из-за такого знакомого сумасшедшего танца катан, из-за взглядов и случайных прикосновений в пылу битвы. Оживало, чтобы потом, после сражения, снова оказаться растерзанным, разорванным, искореженным, разбитым на такие мелкие осколки, чтобы уже не склеиться, не возродиться вновь. Но оно возрождалось. С завидным постоянством, как бы сильно Мадара ни хотел отравить его и навсегда уничтожить.       Даже после смерти Изуны, когда Учиха захлебнулся в своих чувствах, в ненависти, отчаянии, слезах, захлебнулся в желании отомстить всем Сенджу и перебить как можно больше этих чёртовых собак, даже тогда это чувство таилось на самых задворках его сердца, будто выжидая чего-то. Вечный мангекё шаринган, обретённый благодаря глазам младшего брата, словно показывал всю глубину его боли и ненависти. В них были убеждены все. Кроме Хаширамы.       Наверное, этот человек был единственным, кроме Изуны, кто оказался способен видеть в Мадаре добро даже тогда, когда в мыслях последнего были лишь сплошная тьма и реки крови его врагов — друзей и родственников Хаширамы.       Мадара Учиха большую часть своей жизни убеждал себя, что ненавидит Хашираму Сенджу, и когда тот одолел его, в буквальном смысле слова положил на лопатки, предложил мир, готовый на всё, чтобы наконец прекратить войну, чёртово чувство вновь ожило, потянувшись к тому, что было для него солнцем, — к Хашираме. Учиха предложил ему умереть самому или убить младшего брата, и на лице этого ненормального расцвела безумная, но радостная улыбка, поразившая Мадару в разбитое и чёрствое, как он думал, сердце. Глава клана Сенджу решил умереть, победитель захотел расстаться со своей жизнью по просьбе поверженного! И когда Хаширама уже занёс кунай, чтобы лишить себя жизни, Мадара готов был взвыть от вновь нахлынувших чувств, которые были настолько сильны, что чуть не лишили его рассудка. Он просто схватил бывшего лучшего друга, или лучшего друга в настоящее время, или заклятого врага, за руку, останавливая от непоправимого шага. Схватил — и замер, задыхаясь от осознания того, что успел.       А потом — подписание мирного договора. Главе клана Учиха было невыносимо думать о том, что кто-то на свете способен настолько сильно волновать его, затрагивать… нет, возрождать всё самое светлое, что жило в его душе. Мадара злился из-за этого. Злился не то на Сенджу, не то на себя, потом на всех вместе, в результате чего Хаширама вызывал до идиотизма противоречивые чувства: гнев, обожание, ярость, любовь, презрение, уважение, желание досадить, зацепить, обидеть, желание помочь, рассмешить его, чем-либо обрадовать… Иногда ему казалось, что он тонет в омуте своих противоречивых чувств.       Мадара то в глубокой задумчивости сидел в кресле, то начинал метаться по своей комнате, как дикий зверь, запертый в клетке. Ему хотелось то убежать отсюда, то остаться, забиться в угол и сидеть там, лишившись способности мыслить. Потом он опять садился, пытаясь успокоить себя. Если бы Мадару спросили, из-за чего он так взволнован, он ни за что бы не ответил. Его влечение к Хашираме было чем-то запретным, что он упорно пытался посадить в самый отдалённый уголок души и запереть за семью замками, чтобы оно сгнило там ко всем чертям. А Сенджу тянуло к нему в ответ — и он бесстыдно признался в этом. Хаширама любил его, и это повергло Мадару в шок.       Сейчас он вновь вцепился в это несчастное чувство, пытаясь искалечить его настолько, что оно уже не смогло бы восстановиться. Однако как можно истерзать то, что уже было разбито им тысячу раз, выжжено из его души, развеяно пеплом по ветру, но что каждый раз выживало, возвращалось и укреплялось ещё больше?       Иногда Мадаре хотелось крикнуть ему: «Вылечи меня, избавь меня от этих чувств, ты же медик, Рикудо тебя дери!» Потому что, бывало, ему всерьёз казалось, что он сходит с ума. Разве человек может быть охвачен настолько противоречивыми чувствами и в конечном итоге не разорваться, буквально или фигурально? Разве такое может быть нормальным?       Его пальцы царапали подлокотники кресла, а губы что-то бездумно шептали. Учихе намного проще было вырвать себе глаз, чем внятно сказать, что тот чувствует к Сенджу Хашираме. Несколько лет своей недолгой жизни он провёл в полном одиночестве, просыпаясь каждое утро лишь затем, чтобы ненавидеть и убивать. Хаширама остался единственным, к кому Мадара испытывал чувства — да, противоречивые, непонятные даже ему самому, но сильные чувства. И этого было достаточно.       Учиха Мадара ненавидел себя за эти порывы, которые накатывали на него почти всякий раз, когда он видел Хашираму. И вместе с тем он не мог не искать встреч с ним, невольно начиная дышать глубже и втайне, отвернувшись от всех, глупо улыбаться, оказываясь рядом.       Он заснул с двумя мыслями в голове. Первая была о том, что завтра он обязательно увидится с Хаширамой, а вторая отчаянно зацепилась за неё и всеми силами пыталась выдворить прочь.