4. «Вылечи меня»
17 февраля 2017 г., 13:57
На праздник по случаю годовщины подписания мирного договора — прошло уже два месяца — Мадара не пришёл, и Хаширама грустил, поздравляя других и принимая поздравления в ответ.
К чему нужно было подписывать мир между двумя кланами, если глава одного не может элементарно достучаться до главы другого? Хаширама не терял надежды, что однажды Мадара станет прежним, откроется ему, но сквозь эти наивно-детские мечтания уже начала проглядывать истина — Учиха стал другим. Больше не было того ребёнка, каким его знал Сенджу. Война сделала Мадару холодным, замкнутым и злобным.
Хаширама закрывал на это глаза, отмахиваясь от правды, как от надоедливых комаров. Однако одно он мог признать точно: Учиха Мадара, которого он знал когда-то, ни за что не упустил бы такую возможность повеселиться, какую предоставляла эта пирушка. От этого становилось ещё грустнее.
Глава клана Сенджу каждый день открывал для себя что-то новое. Как и все остальные, впрочем. Непрекращающаяся война отпугивала от этих территорий мирных жителей и торговцев, да и вообще кого бы то ни было: здесь обретались, сражались и умирали только враждующие шиноби. Все привыкли жить по-дикому и, если честно, не представляли себе другой жизни. Чтобы добыть себе пропитание, они охотились, ловили рыбу (причём нередко рыбалка у известных мест заканчивалась кровопролитными стычками), собирали ягоды. Это было привычно и естественно. А теперь, когда Коноха официально подтвердила свой статус, сюда начали стекаться обычные люди.
Появились первые магазинчики: с непривычной одеждой, мебелью для дома, едой. Люди больше не жили в палатках, перебравшись вместо этого в просторные дома. Им не нужно было носить доспехи, и они облачались в традиционные и не совсем одежды, испытывая несравненное облегчение: наконец-то война закончилась. Денег у ниндзя, естественно, не было — ещё одна проблема. Нужно было добывать сплавы, изготавливать формы для монет и чеканить их. Кредит, предоставленный торговцами строящейся деревне, не мог быть бесконечен.
А ещё — знакомиться с новыми технологиями. Такими, как фотоаппараты, первые магнитофоны, игровые приставки. И, конечно же, с электроэнергией. На войне всем было не до этого. Сейчас же в деревне уже почти закончили проводить электричество в дома и установили освещение на двух главных улицах. Больше не нужно было факелов и свечей. Коноху в прямом смысле освещал свет новой эры.
Хаширама уставал страшно, но деревня того стоила. И для полного счастья ему не хватало только улыбающегося Мадары рядом.
Хокаге, как ребёнок, набрал в магазине леденцов на палочке и конфет — таких во времена войны тоже не было. Ему хотелось прибежать к Мадаре и вытащить его из добровольного заточения, показать — вот Коноха, наша деревня, и вот чего мы уже достигли. Смотри, это леденцы, попробуй. Хашираме казалось, что в душе Мадара был тем ещё сластёной. Ему наверняка понравился бы этот Кьюби на палочке со вкусом карамели — Хаширама уже съел-сгрыз несколько таких.
Он невольно высматривал Учиху в толпе, надеясь его увидеть, но всё было бесполезно. Наверняка этот несносный человек сейчас сидит дома и считает стены. Глава поселения тяжко вздохнул.
Мадара спал тяжёлым сном весь день. Шум праздника сумел потревожить его слух только в полночь, когда он с трудом распахнул глаза и понял, что чуть ли не задыхается. Мучительно хотелось пить, и Мадара ловил себя на мысли, что он должен немедленно встать и утолить жажду. Она билась об его черепную коробку, но подняться и пойти на кухню он почему-то не мог. «Нужно напиться», — думал Учиха и продолжал беспомощно лежать, не в силах встать.
Иногда ему казалось, что он пьёт, и приходило мучительное чувство облегчения, но потом всякий раз перед глазами вырисовывался потолок в его комнате, а в горле вновь нещадно пересыхало. Он не вставал с кровати. Ни разу. И вся вода, которую он выпил, даже не касалась его губ.
Сознание беспощадно рисовало перед ним эту картину снова и снова. У Мадары был жар.
Ему хотелось попросить кого-нибудь налить ему воды, и одно время он упорно пытался произнести необходимые слова. Бесчисленное множество раз ему казалось, что он сумел сказать, но потом отстранённо приходило осознание того, что с губ не сорвалось ни звука. Когда же он наконец сумел прошептать «Принесите воды», ему вспомнилось, что он жил один. Большой пустынный дом на окраине деревни. Сюда раза три за всё время захаживал какой-нибудь Учиха, чтобы обсудить с Мадарой вопрос, который в клане без его участия решить не могли. И всё.
Мадара скорее умрёт от жажды, чем к нему кто-то заглянет. Он не появлялся на людях уже несколько дней, но кого это волновало? Кто подумал бы, что с ним приключилось что-то неладное? Наверное, даже хорошо, что никто не увидит его настолько разбитым и беспомощным.
Его знобило. Учиха непослушными руками натянул на себя одеяло и укрылся им с головой. Вскоре он снова провалился в удушающие объятия сна.
***
Выслушав известие о смерти Тобирамы, Хаширама настолько побледнел, что его светлое одеяние стало казаться грязно-бурым по сравнению с его лицом. В карих глазах Хокаге что-то разбилось, а губы странно дрожали. Мадаре следовало бы радоваться. Для него Тобирама был тем, кого следовало ненавидеть чёрной ненавистью всю жизнь: из-за этого человека погиб Изуна, из-за него-то и не прекращался ещё несколько лет бесконечный кровавый путь Учих и Сенджу. Единственная причина, почему Тобирама не был им убит, — это Хаширама. Мадара знал, что для Хокаге его драгоценный член семьи был настолько же дорог, насколько ему — был, есть и будет дорог Изуна. Его лютую ярость ничто не могло загасить, и она была бы с Учихой всю оставшуюся жизнь. Была бы. И вот сейчас Хашираме было сообщено о смерти его последнего брата. — Этого не может быть. Тобирама прошёл через всю войну, он не мог… Но это было правдой. Вскоре после роковой новости принесли и тело. Изуродованное, окровавленное тело Тобирамы. Хаширама не мог долго смотреть на него. Он выскочил из кабинета Хокаге и кинулся бежать — куда угодно, лишь бы подальше. Мадара, тоже бледный, продолжал смотреть на истерзанное кем-то тело убийцы его младшего брата. Он брёл по дороге в быстро сгущающихся сумерках. Ему необходимо было прийти к берегу реки, чтобы собрать мысли в кучу и успокоиться. По деревне разнёсся слух, что Тобирама действительно мёртв, и Мадара чувствовал внутри себя поганую опустошённость оттого, что уже ничего не будет как прежде. Ещё одна жизнь сломается, ещё в одних глазах появится затаённая боль, ещё одному человеку будут сниться кошмары по ночам. Или Мадара судит по себе, а у Хаширамы найдутся силы, чтобы улыбаться как ни в чём не бывало и жить дальше? Как бы то ни было, больше он его не видел. Наверняка Хаширама сейчас заперся в своём большом доме Хокаге, в одиночестве пытаясь не сойти с ума от мучительной боли, когтями разрывающей внутренности и мысли. Мадаре до ужаса хотелось развернуться и кинуться к этому угнетающему дому, выломать дверь и утешить друга, убедить, что он не один, что жизнь продолжается. Учиха Мадара помнил, как в своё время он несколько дней не показывался на глаза остальному клану, уйдя далеко в лес и воя, воя, как настоящий зверь, которому переломали ноги и потом бросили умирать — в полном одиночестве, отобрав смысл существования, вырвав сердце из груди. Но он продолжал идти к реке, чувствуя, что не в силах повернуть обратно. Возможно даже, что нашёлся кто-то другой из окружения Сенджу-старшего, который сейчас успокаивает его и шепчет слова утешения, пока тот рыдает и хочет — Мадара это знает — умереть. Да и что мог сделать Учиха? Какие слова утешения сказать по поводу смерти самого ненавистного человека в его жизни, того, кто отобрал его Изуну? Он почти дошёл до берега. Оставалась всего пара десятков шагов, чтобы выйти из пролеска и оказаться на берегу. Но Мадара замер, услышав рыдания, не в силах двинуться с места. Хаширама. Это точно был он. Мадара привалился спиной к ближайшему дереву, широко распахнув глаза и вслушиваясь в рыдания человека на берегу. Ему не надо было смотреть, чтобы видеть происходящее. Он ясно представлял, как Хаширама, скорчившись на берегу, плачет, а слёзы стекают по его щекам, как он бьёт кулаками по безликим, равнодушным камням и сотрясается от рыданий. Послышался плеск, и Учиха будто снова оказался в том дне, когда умер Изуна. Его затрясло. Хаширама бросился в воду — не с намерением утопиться, а чтобы прийти в себя. Не помогло. Он стоял на коленях в воде и продолжал безутешно рыдать, а Мадара будто видел это своими глазами, потому что тоже был здесь когда-то, и тоже рыдал, бросившись в реку, чтобы отрезвить свои мысли. Он тоже метался в воде, как выброшенная на берег рыба, неспособная уплыть обратно на глубину. Мокрые волосы и одежда липли к лицу и телу, а солёные слёзы смешивались с пресной водой. Воспоминания об этом дне, темнота, уже опустившаяся на мир — всё словно вернуло его в тот роковой день, и Учиха беззвучно заплакал. Его старая душевная рана никогда не смогла бы зажить полностью, но теперь она вновь открылась, кровоточа, как и прежде. Затем все чувства слились в одно, и Мадара плакал, запрокинув голову, по всем: по давно покинувшему его Изуне, по Хашираме, который сейчас в истерике пытался обуздать боль, не подчиняющуюся контролю разума, даже по этому чёртовому, ненавистному ослу Тобираме, который и после смерти умудрялся так досаждать. Так они и рыдали, совершенно одни в ночи: Хаширама у реки, а Мадара — привалившись спиной к дереву. Учиха знал, что у него ужасающие мешки под заплаканными глазами. Он не выспался и чувствовал себя отвратительно. Но главное было в том, что Хашираме сейчас в десятки раз хуже. Мадара решил пойти к нему, чтобы… Нет, просто пойти. Он заглянул в кабинет Хокаге и, к своему удивлению, увидел там Хашираму, возящегося с целым ворохом ценных свитков. Что же это за проклятая должность, неужели она требует его присутствия здесь в тот момент, когда ему надо было быть дома и оплакивать… Хаширама посмотрел на Мадару странно пустым взглядом, но ничего не сказал. Учиха по глазам понял, что тот знает — Мадара вчера был у реки, слышал его, плакал вместе с ним. Наверное, его заплаканные глаза тоже многое могли поведать. «А и пусть знает, — подумал Мадара. — Пусть». Он застыл на пороге, не зная, как и с чего начать. Его друг выглядел убито, а во взгляде погасло что-то огненное, что всегда придавало сил Мадаре, когда он смотрел ему в глаза. Решившись на что-то, Учиха подошёл к Хашираме и быстрым движением обнял его со спины, утыкаясь подбородком в плечо. Сенджу вздрогнул, выронив из рук свиток, который затем упал на пол. Мадаре хотелось сказать ему что-то вроде: «Ты не один, Хаширама, слышишь? Я с тобой, я тоже прошёл через это, я…» Но он молчал. Его объятия говорили всё куда лучше слов. Смерть Тобирамы, он чувствовал это, болезненно сблизила их. Теперь ни у кого из них не осталось близких. А потом дверь кабинета распахнулась и на пороге возник Тобирама. Судя по взгляду, увиденное потрясло его: Учиха обнимал Сенджу, одетого в чёрные траурные одежды, взгляды у обоих были мутные, почти безжизненные. Младший брат Первого Хокаге — живой, здоровый — будто был здесь лишним, не вписывался. Мадара вздрогнул всем телом, узнав знакомые черты лица. Зыбкая почва под ним словно пошатнулась, и он выпустил Хашираму из кольца своих рук. Он не понимал, что произошло, знал лишь, что какая-то идиотская ошибка… Учиха, наконец отважившийся на эту хрупкую нежность по отношению к Хашираме, был забыт, все невысказанные слова утешения и понимания сгорели в воздухе и пеплом развеялись по ветру. Мадара задохнулся от нахлынувших чувств и привалился к стене, отворачиваясь. Тобирама жив… Он заплакал, и две горячие дорожки слёз обожгли его кожу. С Изуной так не будет. Изуна умер давно и исчез навсегда. Даже не хотелось знать, как младший Сенджу выжил, и почему вчера его тело было таким бездыханным, а сегодня…***
— Я хочу пить. Хриплый шёпот сорвался с губ Мадары, вырывая его из кошмарного сна. Он обнаружил, что никакого кабинета Хокаге рядом нет и не было, а он лежит на кровати, уткнувшись носом в подушку, и умирает от жажды. Отвратительный кошмар. Что сон, что реальность. Сделав усилие и проведя пальцем по щеке, Учиха понял, что плакал. По-настоящему. От этого стало ещё паршивей. Сил подняться с кровати не было, и вскоре Мадара снова провалился в сон. На этот раз ему пригрезилось, что он лежит в своей кровати, мучаясь от жара, а рядом сидит Изуна. Живой. Младший брат заботливо приподнял голову Мадары и поднёс к его потрескавшимся губам стакан. Учиха жадно выпил всю воду, чувствуя, как предательски в этом сне утоляется жажда, тогда как в реальности он всё еще хочет пить. Попросил ещё и вновь стал пить, упиваясь этими божественными ощущениями: запах воды, её пресный вкус на языке… — Это правда ты, Изуна? — шепчет глава клана Учиха. Да, это он, Мадара узнал бы его из тысячи. До боли знакомый взгляд, мягкий голос, который уже начал забываться, его движения… Не верится. Мадара схватил его руку и притянул её к себе, осыпая поцелуями, плача из-за того, что прикосновения слишком реальны. — Не смей от меня уходить. Не смей. Он не мог отпустить его руку. Заставил Изуну коснуться его волос, лица… — Ты ведь со мной, да? Ты ведь не уйдёшь? Но Изуна печально покачал головой, не отнимая, впрочем, холодной, как лёд, руки от лица старшего брата. — Прости, нии-сан, но я давно не здесь. У тебя жар, и ты бредишь. — Нет, это не бред. — Мадара всё прекрасно понимал, но упорно настаивал на своём. Другой рукой нашарил руку Изуны, и их пальцы переплелись. Слишком реальные ощущения. Как они не могут быть настоящими? — Ты же сейчас тут, Изуна… Не покидай меня, никогда больше, слышишь? Младший брат печально посмотрел на него, и Мадара сильнее сжал его руки — лишь бы сохранить это ощущение, лишь бы не потерять снова. Лицо Изуны начало таять перед ним, а в глазах снова защипало. — Ну не уходи… — жалобно всхлипнул Мадара. Он кругом был виноват перед Изуной. Не уберёг. Не отомстил за него. Учихе казалось, что сейчас его брат скажет ему, как он презирает его за то, что тот повёлся с Сенджу, и Мадара до дрожи боялся услышать эти слова. Но Изуна не сказал. Его образ всё быстрее и быстрее стал расплываться перед глазами и в конце концов исчез. Первое, что осознал Мадара, — его пальцы всё ещё переплетены с чьими-то, и кто-то заботливо смахнул слезу, не успевшую скатиться по его щеке. Взгляд отчаянно не хотел фокусироваться на силуэте человека, сидящего на его кровати. Мадара стиснул зубы и отвернулся, не желая узнавать, кто бы это мог быть. Значит, когда он думал, что касается брата, на самом деле… Из груди вырвался всхлип. К нему домой пришли, увидели больным, слабым и — это было хуже всего — плачущим. Позор. Но отбросить от лица чужую руку, касающуюся щеки, или разорвать сплетение пальцев мучительно не хотелось. От ощущения кого-то ещё рядом было поразительно хорошо. Через некоторое время он с неимоверным усилием заставил себя повернуться и посмотреть на того, кто был рядом с ним и кого он в горячечном бреду принял за своего младшего брата. Мадара вздрогнул. — Хаширама… Первый Хокаге решил нанести визит главе клана Учиха, чтобы побеседовать насчёт одного обстоятельства, которое мешало ему жить. Хаширама всё ещё был помолвлен. Мадара не показывался никому на глаза вот уже несколько дней, и Сенджу очень сильно хотелось его увидеть. Со вчерашнего праздника у Хаширамы осталось много диковинных сладостей, которые тот припас для Учихи. Он заставит попробовать его хотя бы один леденец, это уж точно. Ещё глава деревни прихватил несколько баночек шампуня с настолько соблазнительными запахами, что от них шла кругом голова. Мадара гордится своими густыми волосами и наверняка придёт в восторг от таких вещей. В его доме Хаширама не был, хотя очень хотелось. Он часто представлял себе, как приходит к нему в гости и они мирно сидят, болтая обо всём на свете, но это, увы, так и оставалось фантазиями. Дверь была заперта всего лишь на засов. Действительно. Зачем вообще было запираться? Ты — Мадара Учиха, и по силе не уступаешь Хокаге Деревни, скрытой в листве. Хаширама, решив, что ничего криминального не совершает, некоторое время повозился с отпиранием двери и наконец открыл её. Вошёл, огляделся. Его поразило царившее в доме унылое запустение. Если бы не присутствие чакры Мадары, можно было подумать, что здесь никто не живёт. Кругом пахло пылью, расставленная по комнатам в каком-то странном беспорядке мебель погружала в царство хаоса, и Хаширама покачал головой, не веря, что Учиха может жить в таком месте. Сюда ещё не провели электричество, поэтому ничего удивительного в огарках свечей на столе не было. Хаширама заглянул на кухню, с любопытством приподнял крышку кастрюли, чтобы понюхать запах блюда, но тут же отпрянул, морща нос. Кушанье, чем бы оно ни было, уже пару дней как покрылось плесенью. Что-то тут не вяжется. Ему всегда думалось, что Мадара — воплощённая чистоплотность. Казалось невероятным, что в его доме всё могло быть так запущено. Он оставил свёртки с гостинцами на столе, предварительно смахнув с него крошки, и пошёл дальше, внимательно осматриваясь. Хашираме вспомнился собственный дом с почти таким же вселенским беспорядком. Обязанности Хокаге не оставляли времени следить за порядком, и если бы не Тобирама, то в жилище главы деревни было бы страшно сунуть нос. Младший Сенджу часто мелькал вечерами в фартучке, накинутом поверх своих одежд, с тряпкой в руках, наводя марафет. На Хашираму при его виде всегда находили приступы истерического хохота, из-за чего у Тобирамы периодически случались конвульсивные подёргивания века. Мадара же жил один, и то он заселился в дом лишь потому, что главе клана не приличествовало обретаться в палатке, как он привык. На первом этаже была спальня, но пустая. В ней явно никто никогда не жил, но она производила впечатление того, что кому-то была оставлена. Кому, Хаширама не догадывался. Вернее, его предположение было слишком сумасшедшим, чтобы поверить в него. Не могла же эта комната предназначаться для погибшего Изуны, верно? С точностью можно было сказать лишь то, что Мадара квартирует на втором этаже. Когда Хаширама вошёл к нему, он валялся на кровати и шептал что-то несвязное. Одного взгляда на воспалённые веки и горящие нездоровым румянцем щёки Учихи хватило, чтобы понять — у него жар. Сенджу смотрел на беспомощного, беззащитного мужчину, и у него сжималось сердце. Один из самых закалённых воинов мира шиноби лежал, бессильно запрокинув голову и что-то судорожно бормоча. Его лихорадило. Во время непрекращающейся войны лихорадка являлась частым попутчиком у тяжелораненых, и он, как медик, знал, какие травы нужны для исцеляющего отвара и какими дзюцу пользоваться. Но Мадара… Хаширама осторожно приподнял одеяло, а потом отбросил его в сторону, чтобы осмотреть бредившего. Судя по всему, ран нет, да и трудно было представить себе человека, способного нанести серьёзный удар такому ниндзя, как Учиха. Из-за чего тогда приступ? — Изуна-а… — послышался хриплый шёпот Мадары, и у Хаширамы по спине прошлись мурашки. Он хотел выскользнуть из комнаты, чтобы пойти к себе домой и приготовить целебный отвар, а заодно чтобы не слышать разговоров бредящего, но внезапно до него дошло, что Мадара наверняка умирает от жажды. Пару раз сам Сенджу был прикован к постели из-за ран, полученных в бою, и он хорошо знал, как в таких случаях хочется промочить горло и как мучительно, когда некому подать тебе воды. Хаширама бросился вниз, нашёл наполненный кувшин, схватил стакан и вернулся. Налил холодной воды в сосуд, осторожно присел на краешек кровати и мягким, но уверенным движением приподнял голову лежащего, чтобы напоить его. Сенджу чувствовал болезненный жар, исходящий от его тела. Прикосновение стекла к губам Мадары, вероятно, подарило тому некоторое чувство реальности, и он, выйдя из забытья, с жадностью стал пить. «Ещё», — слабо попросил он, и Хаширама, закусив губу, наполнил следующий стакан, так же бережно поднося его к губам друга. Утолив жажду, тот, обессилев, повалился на подушки. Хашираме показалось, что он смотрит на него, но глаза Учихи были закрыты. А потом… — Это правда ты, Изуна? Мадара пробормотал это, нащупал руку Хаширамы и схватил её, поднёс к своим дрожащим губам, стал целовать. Сенджу замер, ошарашенно глядя на это. Обжигало. Мадару лихорадило, и его прикосновения обдавали волнами жара. Хаширама не мог ничего сделать, да и не хотел, если уж на то пошло. В ответ он ласково коснулся его спутанных волос, как, возможно, сделал бы брат, провёл пальцами по пылающей щеке. Учиха не выпускал его руки из своей, и Хаширама не нашёл в себе сил отнять ладонь от его лица. — Не смей от меня уходить. Не смей. Ты ведь со мной, да? Ты ведь не уйдёшь? Хаширама почувствовал, что Мадара плачет с закрытыми глазами. Свободной рукой он принялся искать другую руку Хаширамы, и тот не мог не протянуть ему её. Когда их пальцы переплелись, Сенджу чуть не задохнулся. Слишком интимный жест, слишком… — Нет, это не бред, — Мадара замотал головой, отчего пряди непослушной чёлки разметались по подушке. Видимо, говорил с кем-то в видениях, вызванных жаром. У Хаширамы сжалось сердце. — Ты же сейчас тут, Изуна… Не покидай меня, никогда больше, слышишь? Глава деревни почувствовал, как Мадара цепляется за него, и ему захотелось прошептать, склонившись к нему: «Никуда я не уйду. Я здесь и всегда буду с тобой». Но обращались не к нему, а к тому, кто давно был отнят у Мадары беспощадной войной. Сенджу должен был просто молча смотреть. Ему можно было поставить в вину уже то, что он сидит сейчас рядом с Мадарой. — Ну не уходи. Сдавленное рыдание, и Хаширама почувствовал, как чужая горячая слеза обжигает ему ладонь. Он смахнул её, недолго думая, и, посмотрев на Мадару, понял, что тот уже не во власти бредовых видений. Почти очнулся. Учиха смотрел куда-то мимо него невидящими глазами, потом отвернулся, снова всхлипнув. Несколько минут, а может быть, часов, они провели молча. Рука Хаширамы по-прежнему касалась лица Мадары, и, как казалось первому, тот не хотел сбрасывать её. Их пальцы всё ещё оставались переплетёнными, и Сенджу со стыдом признавался себе, что это его опьяняло. Наконец Мадара повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд был болезненно мутным, а с губ сорвалось слабое «Хаширама, не оставляй меня». Затем Учиха опять провалился в сон. Хокаге трясло. В кончиках пальцев покалывало, а в голове один голос снова и снова повторял три заветных слова. Он торопливо брал засушенные стебли и листья целебных трав и растирал их в порошок. Затем щепотками бросал его в кипяток и помешивал. В мыслях царил полный сумбур, и Хаширама делал всё на автомате. Покидать Мадару до ужаса не хотелось, особенно после тех слов, но пришлось. Его нужно поставить на ноги. Сенджу применил пару медицинских техник, но чтобы окончательно сбить температуру, требовались не только дзюцу, но и соответствующее питьё. Все дневные обязанности были свалены на чрезвычайно недовольного таким поворотом событий Тобираму. А Хашираме было плевать. Коноха может обойтись и без него — час, день, неделю, сколько потребуется. Ему было стыдно. Быть может, вчера, когда он беззаботно веселился, Мадара уже лежал в кровати и бредил. И эти его слова. «Не уходи». Никогда ещё ничто не говорило Хашираме о том, насколько Учиха был одинок. Он знал, что тот не любит шумные компании и не особо контактирует со своим кланом, но… Мадара был совсем один. Привычным движением кастрюлька была отставлена в сторону, а отвар процежен через кусочек ткани и разлит по нескольким маленьким бутылочкам. Такие были незаменимы во времена войны. Обратно Хаширама бежал ещё быстрее, чем к себе домой. Он представлял, как Мадара приходит в себя и тихим шёпотом просит пить, но никто не откликается. У его кровати никого нет: ни младшего брата, ни Хаширамы. Совсем один. Учиха беспокойно метался на кровати, комкая простынь пальцами. — Мадара… Эй, Мадара… Пришлось потратить несколько минут, чтобы осторожно растолкать его. Когда он прекратил ворочаться и c трудом разлепил глаза, затуманенные агонией, Хаширама поднёс к его губам бутылочку и тихо сказал: «Выпей это». Учиха доверчиво принял лекарство, а потом откинулся на подушки, мгновенно засыпая. Сенджу примостился у него на кровати, разглядывая спящего. Через пару часов жар сдаст свои позиции, а Мадара очнётся. Наверняка к нему вернётся привычная раздражительность и холодность по отношению к Хашираме — он подумал об этом только сейчас. В хоть сколько-нибудь адекватном состоянии Учиха скорее вышвырнул бы его из дома, чем позволил чем-нибудь себя напоить. Хаширама вздохнул, всматриваясь в знакомые черты лица. Одним из самых сильных желаний было увидеть на его лице искреннюю улыбку, которая когда-то была у него в детстве. За всё время, прошедшее с момента подписания мира, на его лице всего несколько раз появлялось такое выражение, как будто он улыбается, но это скорее была спокойная безмятежность, чем радость. Даже во сне он будто носил какую-то гротескную маску: ни тени улыбки, губы сосредоточенно сжаты, а брови немного нахмурены. Когда Учиха очнулся, в его взгляде была поразительная осмысленность. Он поглядел на Хашираму так, словно хотел просверлить в его голове дыру, потом пошевелился, разминая затёкшую шею, приподнялся на локтях, с подозрением оглядываясь по сторонам. Значит, точно пришёл в себя. Хаширама осторожно положил ладонь ему на лоб, проверяя температуру, и Мадара раздражённым движением сбросил его руку, как будто прикосновение было ему неприятно. — Держи. На протянутую бутылочку с целебным отваром тоже был брошен подозрительный взгляд. — Чем ты собрался меня спаивать? — недовольно проворчал он. — Я сам рвал лекарственные травы, рискуя своей жизнью, и я же высушил их, перетёр в порошок и приготовил этот отвар, который поможет сбить температуру. Если ты не выпьешь, я силой волью лекарство тебе в глотку, — сурово изрёк Хаширама, поджимая губы. — Катись к чёртовой матери, Сенджу. Тебя никто сюда не приглашал, — едко ответил ему Мадара, и, если бы не слабый голос, эта фраза прозвучала бы грозно. Всё-таки лихорадка ещё не сдалась, и он снова откинулся на своё ложе, переводя дыхание. О, а ведь совсем недавно этот же голос шептал совсем другие слова. Неужели они были лишь порождением беспощадного бреда? — Я никуда не уйду, а ты не сможешь вышвырнуть меня отсюда, пока не примешь лекарство. Вот и выбирай. Мадара попытался спихнуть Сенджу с кровати, но успеха в этом начинании не достиг. Затем, скорчив как можно более недовольную мину, протянул дрожащую руку за лекарством. Но Хаширама, оценив его состояние, решительным жестом вызвался поить его сам. Выпив, Мадара устало вздохнул и прикрыл глаза. — Я же сказал тебе уйти отсюда, — недовольно пробурчал он. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Хаширама остался. — Я не сдвинусь с места, пока ты не окажешься в состоянии выпихнуть меня. — Больной идиот. Учиха некоторое время лежал с закрытыми глазами, а Сенджу смотрел на него, поражаясь разнице между тем, плачущим Мадарой, Мадарой просящим, доверчивым, и этим. Какая пропасть лежала между человеком во власти лихорадки и человеком, пришедшим в себя! Что означали его последние слова тогда? Быть может, он перепутал его со своим младшим братом? Но ведь нет, Хаширама отчётливо слышал своё имя. Обращались именно к нему. «Не оставляй меня». Зачем Мадара сказал это ему, а сейчас прогоняет, закрывает глаза, будто совсем не хочет видеть? Не похоже было, что тогда он был неискренен. Эта мысль натолкнула на предположение, что он лукавит сейчас. Ему хотелось поговорить, но идей, как начать беседу, не было, поэтому Первый Хокаге молчал. Неожиданно Мадара сцапал его за руку, и Хаширама посмотрел ему в глаза, увидев алеющий шаринган. Но сказать ничего не успел, потому что Учиха неожиданно — и откуда только силы у него взялись? — принял сидячее положение, ловко скрестив под собой ноги, и потянулся губами к губам Хаширамы. В комнате что-то взорвалось тысячью колючих иголок. Хашираме казалось, что он тонет в головокружительной эйфории. Ощущение запретности поцелуя придавало ему ещё большую сладость. Сенджу отвечал неловко, одновременно осознавая, что у Мадары это, наверное, тоже в первый раз. А потом он обнаружил, что рука Учихи всё так же цепко держит его за руку, а сам мужчина лежит, сотрясаясь в приступе конвульсивного лающего смеха. В мыслях всё ещё царила неразбериха, смешанная с безумной радостью, когда Мадара, с трудом сдерживаясь, чтобы снова не сорваться на безудержный хохот, сообщил: — И всё-таки ты попался в моё гендзюцу. И вновь мерзко засмеялся, забавляясь реакцией. На войне угодить в гендзюцу означало верную смерть, и Хаширама мог похвастаться тем, что, даже попадая в него, за считанные секунды выпутывался. По-другому было никак. А сейчас его поймали, как последнего идиота… — Не смешно, — обиженно пробормотал он, касаясь пальцем своих губ. — Просто у тебя нет чувства юмора. Хаширама почувствовал, что больше не может спокойно сидеть на чужой кровати, и ему захотелось уйти. Если Учиха добивался этого, то ему удалось. Он встал, сообщив ему, что оставил лекарство на столе и немного прибрался у него в доме, и хотел выйти, когда Мадара сказал ему: «Стой». Это заставило его вернуться к кровати. Прозвучало совсем как в прошлый раз, когда его попросили не уходить. — Нет, ничего. Проваливай. Глава клана Учиха избегал смотреть ему в глаза, и Хаширама понял, что он снова кривит душой. — Ты позвал меня так, как будто слова сами сорвались с языка, а ты не хотел этого говорить… В чём дело? Ты же знаешь, что мне можно рассказать. — Нет, всё в порядке. Просто уходи. — Ты всё ещё не можешь вышвырнуть меня из своего дома, забыл? Хаширама устроился на полу возле его кровати и решительным жестом взял его за руку, доверительно сжимая. У Мадары не хватило сил вырвать её, хотя он пытался. Наконец, осознав, что всё это безуспешно, Учиха просто закатил глаза и побормотал нечто вроде: «Ты раздражаешь». — Расскажи мне, что тебя тревожит. — Отвали. — Мадара. — Я уже сказал тебе убираться отсюда. — А я тебя не послушался. Хашираме почему-то очень сильно захотелось поцеловать руку, которую он держал, но что-то подсказывало ему, что за такое можно лишиться нескольких зубов. Учиха хоть и был ослаблен лихорадкой, но всё ещё являлся выходцем из породы самых сильных. — Ненавижу тебя, — констатировал Мадара, тяжело вздыхая. А потом, задумавшись, прибавил: — Знаешь, я устал от этого. Сенджу замер, затаив дыхание. Чутьё подсказывало ему, что сейчас не время задавать вопросы. — Вылечи меня, Хаширама. — Я уже сделал всё, что… — начал он и осёкся. Речь шла явно не об этом. Но тогда… о чём? Мадара печально посмотрел на него и снова вздохнул. Воцарилось молчание, и Хаширама уже начал думать, что больше Учиха никогда не заговорит. Какая болезнь поразила его, и почему глава клана Сенджу, известный среди медиков своими знаниями и способностями, не смог её заметить? — Я устал ненавидеть тебя, но не могу прекратить, — наконец сказал Учиха. — Это как яд. Всякий раз, когда я вижу тебя, мне радостно, и от этого чувства он впрыскивается в кровь, отравляя всё моё существо… Ты же медик, твоя обязанность — приводить людей в норму, так исцели меня. Хаширама потерял дар речи. В этот миг на него снизошло озарение, и он понял. Почти всё понял.
