Игры, в которые играет Локи

Бегство было не паническим, но унизительным. Локи, стискивая в невидимой руке пульсирующее сердце пространства — Тессеракт — искал не просто укрытие. Он искал забвение. Место, настолько лишённое индивидуальности, настолько пропитанное монотонностью, что его собственная яркая, хаотичная натура стала бы в нём невидимой, как капля чернил в океане смолы. Ему нужна была не просто дыра в пространстве; ему нужна была идеологическая пустота. Тессеракт, как всегда услужливо-буквальный, откликнулся на самую суть желания. Он забросил бога не в мёртвый космос, а в место, где индивидуальность была почти мертва. Город N, Советский Союз, 1978 год. Сначала он был лишь духом, незримым наблюдателем, парящим над сквером. Мир вокруг был выкрашен в оттенки серого, коричневого и выцветшего синего. Люди двигались по предсказуемым траекториям: с работы, на работу, в магазин за кефиром. Их мысли, которые Локи мог считывать, как открытую книгу, были столь же стандартизированы. Планы, надежды, страхи — всё было коллективным, усреднённым, лишённым божественного размаха. «Какая удушающая симфония порядка, — с презрительной усмешкой подумал Локи. — Они даже не марионетки, они — шестерёнки. Но именно в таком механизме проще всего затеряться другой, чужеродной детали». Он решил не просто надеть маску. Это было бы слишком примитивно. Он, бог обмана и историй, решил создать свой собственный театр, разыграть пьесу на этой серой сцене. Пьесу, в которой он будет каждым из главных действующих лиц. Персонаж №1: Аркадий Борисович Мельников. Локи материализовался на скамейке. Он стал худым, сутулым человеком в поношенном драповом пальто. Очки в роговой оправе, один из рожков которых был замотан синей изолентой. В руках — потёртый портфель, где вместо бумаг о шпионах лежали чертежи, которые его новый, человеческий мозг интерпретировал как проект «стабильного источника энергии нулевой точки». Так его разум пытался осмыслить сияние Тессеракта, который теперь, по его искреннему убеждению, был его собственным гениальным, но опасным изобретением. Локи наделил Аркадия Борисовича не просто интеллектом, а проклятием этого интеллекта — всепоглощающей, иррациональной паранойей. Он боялся всех: соседей, коллег, органов. Персонаж №2: Майор Жилин. Чтобы игра была интереснее, нужен был антагонист. В нескольких кварталах от сквера Локи создал вторую фигуру. Майор госбезопасности Жилин. Широкоплечий, с непроницаемым лицом-маской и тяжёлым, изучающим взглядом. Жилин был воплощением Системы. Его сутью была не злоба, а абсолютный, холодный порядок. Он инстинктивно чувствовал любую аномалию, и дёрганый учёный Мельников, от портфеля которого исходила едва уловимая, но тревожащая аура, немедленно попал в его поле зрения. Персонаж №3: Павел «Иконоборец». И для полноты картины, для внесения элемента хаоса, который так любил Локи, появился третий. Художник-нонконформист Павел, живущий в полуподвальной мастерской. Бородатый, пропахший скипидаром и дешёвым портвейном. Павел презирал Систему в лице Жилина и видел в забитом учёном Мельникове родственную душу — гения, раздавленного безликой машиной государства. Партия началась. Локи, в образе Жилина, получил анонимный донос (написанный, разумеется, им же в личине бдительной старушки с первого этажа) на «подозрительную деятельность» Мельникова. Майор установил за квартирой учёного плотное, неотступное наблюдение. Затем, будучи Павлом, Локи «случайно» столкнулся с Аркадием Борисовичем в булочной. — Гений! — пророкотал он, схватив учёного за рукав. — Не дайте им закатать ваш дар в асфальт! Ваша энергия нужна не им, а свободному миру! Мельников-Локи, чья паранойя была тщательно выстроена, отшатнулся в ужасе. Он решил, что бородач — провокатор, подосланный Жилиным, чтобы вывести его на чистую воду. Он бросился бежать, прижимая к груди портфель с Тессерактом, который теперь казался ему немыслимо тяжёлым. Вечером в своей квартире Аркадий Борисович дрожащими руками задёргивал шторы, видя на другой стороне улицы неподвижный силуэт Жилина. Жилин, в свою очередь, с холодным подозрением смотрел не только на окна учёного, но и на тусклый свет в подвале, где обитал «антисоветский элемент» Павел. А Павел, хлебнув портвейна, писал гневные стихи о «фараонах в серых шинелях» и «пленённых прометеях». Локи был в восторге. Он создал идеальный бермудский треугольник паранойи. Учёный боялся обоих. Силовик подозревал обоих. Диссидент презирал одного и пытался «спасти» другого. Это была безупречная, самоподдерживающаяся система, работающая на страхе, долге и иллюзиях. Он был и жертвой, и охотником, и спасителем. Но месяцы шли, и игра становилась всё реальнее. Переключаясь между ролями, Локи начал проживать их до конца. Он чувствовал липкий, унизительный страх Мельникова перед каждым звонком в дверь. Он ощущал глухую, служебную правоту Жилина, его уверенность в необходимости контроля. Он разделял пьяную, безысходную тоску Павла по свободе, которой тот никогда не видел. Эмоции перестали быть инструментом. Они стали его сутью. Однажды ночью, стоя в убогой ванной комнате Мельникова, Локи попытался вспомнить своё истинное лицо. Он смотрел в мутное зеркало, ожидая увидеть зелёные глаза, аристократичные черты и усмешку бога. Но из зеркала на него смотрели испуганные карие глаза учёного за треснувшими очками. Он в панике моргнул, и на долю секунды отражение сменилось каменным лицом майора Жилина, а затем — усталым, измученным взглядом Павла. Он попытался сбросить личину, стряхнуть с себя серое пальто, но оно будто приросло к коже. Воспоминания об Асгарде, о Торе, о битвах за миры стали далёкими, нереальными, как сюжет прочитанной книги. А вот страх, что завтра утром вызовут на допрос в «Большой дом», был острым, пронзительным и абсолютно реальным. Портфель с Тессерактом лежал на табуретке. Когда-то это был ключ к власти над вселенной. Теперь для сознания, которое стало доминирующим, это был просто «проект», опасная тайна, причина всех его несчастий. Он совершенно забыл, почему он должен его прятать. Он просто знал, что должен. Бог обмана, гений интриг, заигрался до такой степени, что стал персонажем собственной пьесы. Он построил идеальную клетку из страха, долга и серости, и запер в ней себя, напрочь забыв, что когда-то у него был ключ. В самой унылой и безликой точке мироздания он блестяще и окончательно переиграл самого себя.