Цыганенок

У него на сердце, как у всякого молодого человека в его годы, уже накипало какое-то смутное и томительное ощущение, похожее на предчувствие любви. И.С. Тургенев «Отцы и дети» *песня к главе: Юта — Кабы я

Афанасий уснул прямо в гостиной, в бессилии рухнув на диван, где совсем недавно так вольготно сидел роковой непрошеный гость. Осколки вдребезги разбитой вазы и повядшие ирисы разметались по мокрому полу, и горничные силились навести порядок бесшумно, не без сожаления и сочувствия поглядывая на измученного своего барина. Ночной разговор ни для кого не остался секретом — слишком уж громкой вышла господская ссора — однако каждый трактовал услышанное в меру собственного вольномыслия, потому как не все дворовые согласились бы поверить, что любимого их Афанасия Александровича связывают с князем Бестужевым не только дружеские чувства. Многие и вовсе отказывались признавать саму возможность существования таких чувств между мужчинами. Как бы то ни было, ночное происшествие стало главным предметом обсуждения и неприятно повлияло на общее настроение дворни, вчера еще бывшее счастливым и безмятежным из-за отъезда Гордея Александровича. Провалившись в тяжелый сон, Афанасий недолго мучился кошмарами. Словно тотчас после того, как голова его коснулась подушки, он услышал нестерпимо громкие крики, топот ног, какую-то возню и мешанину. Сперва графу почудилось, будто все это только сон, и неоформленные тени мучат его размытыми отзвуками мятежа. Однако вскоре Афанасий проснулся уже вполне, меж тем суматоха не исчезла. В доме было спокойно, и, оглядевшись по сторонам, Лавров не увидел никого из прислуги. Неистовый шум несся с улицы и был таким зверским, что у иного помещика и кровь могла заледенеть в жилах от подозрения, не случился ли часом крестьянский бунт. Афанасий с трудом поднялся на ноги, голова у него раскалывалась. Нестерпимо хотелось и спать, и пить, но уличный гомон не стихал, и Лаврову надлежало разобраться, что происходит. Кое-как доплелся он до сеней и взглянул в высокое круглое зеркало консоли, откуда в ответ воззрилось на него лицо невероятно уставшее и все ж не потерявшее красоты, которой Афанасий всегда стыдился. Он наскоро оправил жилет, а затем и вовсе снял его, оставшись в простой белой рубашке, и тогда только осознал, что прихорашивается, пока на дворе у него творится абсолютная чертовщина. Немедленно отворотившись от зеркала, Афанасий ринулся к дверям, с силой потянул их на себя и, вылетев на улицу, окунулся в спелую июньскую жару. Перед домом открылась ему живописная безмятежная лужайка — шум неистовствовал со стороны дворового флигеля и конюшни. Сразу почувствовав неладное, Афанасий бросился налево, вдоль дома и открытой галереи, на ходу закатывая рукава рубашки. В ту минуту он даже не думал о наказе Гордея избежать любых происшествий; все мысли его сосредоточились вокруг возможной катастрофы. Как сумасшедший, вылетел граф из-за угла флигеля и тут же помчался к конюшенному двору, где собралась целая толпа голосящих, машущих кулаками людей. Кто-то из них, заметив приближение барина, пустил громкий клич, и на глазах Афанасия сборище тотчас пришло в активное движение, так что к тому моменту, как он добрался до сцены действия, все уже разошлись смиренно по сторонам и умолкли. Лавров прошел меж склонившихся перед ним дворовых в самую гущу толпы, переступив через поваленный забор. — Что тут происходит? — в неожиданной тишине спросил он. — Да вот, барин, полюбуйтесь, — немедленно ответил кузнец Степан. — Это ведь такой бес, его на цепь посадить надо, а не при доме держать. Афанасий повернул голову в указанную говорившим сторону и остолбенел: посреди конюшенного двора взбешенные, удерживаемые за руки несколькими товарищами стояли друг против друга Трофим и один из каретников. Оба они были всклокоченными, пыльными, побитыми, в крови и синяках и источали немыслимую ненависть. — Что... — только и смог выдохнуть Афанасий, в ужасе глядя на Трофима, у которого кровоточила рассеченная бровь, а на содранных костяшках пальцев красное месиво смешалось с грязью. — Кровь дурная, и дело с концом! — с чувством выкрикнула жена Степана Марфа. Другие одобрительно заголосили. В этот момент к Афанасию подбежал запыхавшийся управляющий Шмидт и, увидав рухнувший забор и всю сцену, перепугано выдохнул: «Mein Gott!» — Так ведь и убьет кого-нибудь, черт! — не переставали выкрикивать люди. Афанасий на минуту растерялся и ничего не мог отвечать, прикованный взглядом к пылавшему гневом Трофиму, которого, в отличие от каретника, толпа хотела едва ли не растерзать. — Подождите. Подождите, пожалуйста, — Афанасий поднял руки, прерывая нарастающий гвалт. — Я, прежде всего, прошу отпустить Трофима и господина... — Прохора, — подсказал кто-то. — Прохора. Простите, что не знаю вашего имени, — смешавшись, закончил Афанасий. Мужики с опаской выпустили на волю обоих драчунов, и те, пожирая друг друга свирепыми взглядами, молча разбрелись в разные стороны. — Я бы также хотел прояснить, из-за чего вышли разногласия, — Афанасий бросил быстрый взгляд на Трофима, обращая вопрос к нему, но ответил Прохор: — Я, барин, шел себе, никого не трогал, с Пашкой вон вместе. Тут Цыганенок откуда ни возьмись хвать меня за ворот да давай молотить. Я в ответ ему. Он пуще бесится, ну а мне что прикажете? Без вины всякой напал, как пес окаянный, будто и не... — Хорошо-хорошо, — прервал Афанасий. — Вы, Трофим, что-нибудь хотите добавить? Ответом ему был такой взгляд, от которого Лавров ощутил себя хуже ничтожества. — Он за дело получил, — сухо сказал юноша. — Будете меня бить — бейте. Брату оставите — оставляйте. Только цирк не устраивайте. И снявшись с места, Трофим пошел сквозь людей, которые заголосили в негодовании, меж тем трогать его не смели и лишь уклонялись, как от огня. Афанасий не мог оправиться от изумления: стойкость этого юноши поражала, а сила его была всевластной и могла без труда подчинить любого. Прошествовав с непокорно вскинутой головою меж возмущенных дворовых, Трофим спокойным шагом направился мимо конюшни в сторону пруда и вскоре скрылся из виду. — Высечь его надо, барин, — подал голос старик Платон. — Совсем распоясался. Мало, что потаскун с таких лет, так еще и кулаками, поганец, машет. — Сечь мы никого не будем, — отрешенно проговорил Афанасий. — Я приму меры, не беспокойтесь. А сейчас прошу всех разойтись и заняться обычными делами. Herr Schmitt, ich brauche Leute um diesen Zaun zu reparieren. Управляющий коротко кивнул, и Афанасий, пробившись сквозь толпу, поспешил вслед за Трофимом. Он нашел его уже у пруда, где юноша сидел в укрытии одной из старых раскидистых ив у самой кромки тихо качавшихся темных вод. Подтянув к себе колени и обхватив их правой рукой, в левой Трофим держал зажженную самокрутку. От резкого запаха дешевого табака у Афанасия защекотало в горле, и он едва успел сглотнуть легкий кашель. Приблизившись к юноше, граф несмело присел на траву и поежился от свежей прохлады, что шла от воды и щекотала кожу под рубашкой. Он хотел заговорить и должен был начать разговор первым, но столько слов одновременно вертелось в его мыслях, перекрывая одно другое и сразу растворяясь в робости и волнении, что с языка не шло ничего, и Лавров молчал рядом с Трофимом, который, зажав самокрутку меж большим и указательным пальцами, то и дело подносил ее к губам и затем выдыхал дым в сторону от Афанасия, быстро и нервно, что совсем не вязалось ни с характером его, ни с обычным поведением. В молчании прошло несколько минут. Лишь шелест воды оттенял тишину. — Так и не скажете ничего? — докурив, с раздражением спросил Трофим. — Ни осуждать, ни жалеть не будете? — За что мне вас осуждать? — удивленно отозвался Афанасий. — Ведь я о случившемся ничего не знаю. — Прохор все рассказал. — То был Прохор. По-вашему, драка имела причины, посему я... — Скотина он и трутень, — выплюнул Трофим. — А я скотов не выношу. Афанасий беспомощно вздохнул. — Он что-то вам сказал? — Сказал. — Что же? Трофим молча уставился на воду. — Вы знаете, я никоим образом наказывать вас не стану, — вкрадчиво подбодрил Афанасий. — И Гордею Александровичу ничего не передам. — Что сказал, то сказал, — упрямо отрезал Трофим. — Больше уж не скажет. — Я бы мог вас перед обществом обелить, — без особой надежды проговорил Афанасий. — Если вы ни в чем не виновны. Да-да, я понимаю, вам до общества дела нет, но в таком случае, быть может, чтобы хоть я знал... Трофим резко мотнул головою, и Лавров понимающе замолчал. Если бы не вчерашнее, все между ними могло бы уже измениться. А так страшно было и заикнуться о том, что терзало и мучило Афанасия беспрестанно и даже теперь не умолкало ни на единое мгновение во все время, что сидел он рядом с Трофимом на холодной траве, окруженный колючестью его и суровостью. Руки и лицо у юноши по-прежнему были в пыли и запекшейся крови. Свежие капли алели на рассеченной брови. У Афанасия сердце сжималось, едва взгляд украдкой падал на ссадины и синяки. Не в силах этого выносить, граф достал из кармана брюк аккуратно сложенный батистовый платок с вензелем «AL» и неуверенно протянул его юноше со словами: — У вас кровь идет. Трофим только молча отворотился, и Лавров с таким чувством, словно делает нечто до крайности опрометчивое, аккуратно вложил платок в ладонь юноши. Тот не отдернул руки, и от жара ее и одного-единственного соприкосновения самых только кончиков пальцев Афанасий весь будто вспыхнул. — Что бы ни случилось, — тихо молвил он, — что бы там ни было, ни произошло, знайте: я на вашей стороне. Трофим повернул к нему голову, и обжигающий смоляной взгляд превратился вдруг в чистый янтарь. — Сердце у вас доброе, Афанасий Александрович, — сказал юноша. — Вам нельзя таким быть. Таких или любят без памяти, или до смерти ненавидят. Вершинские в вас души не чают, а вот иные могут и погубить. — Какие же иные? — спросил Афанасий, у которого в ушах звенело одно только слово «любят». Трофим ответил не сразу, будто тщательно раздумывал, стоит ли предавать свои мысли огласке и какие оттого могут случиться последствия. — Вы, может, не знаете, — наконец заговорил он, — но о давешнем между вами и князем все тут толкуют. Афанасий враз поледенел, точно вода из пруда вдруг восстала да и обрушилась на него всей своей недюжинной мощью. Лавров беспокоился вовсе не о пустых сплетнях. Лишь один из дворовых будоражил ему душу ужасом, тот, кто, подобно другим, во всех подробностях слышал их с Дмитрием ссору и сидел теперь рядом с выражением поистине непроницаемым, от которого было и страшно, и горестно, и больно, и отчаянье хватало за сердце железной своею рукой. — То, что вчера случилось, — забормотал Афанасий, — ни в коей мере не отражает действительных моих отношений с князем Бестужевым. — Змею вы пригрели, — коротко сказал Трофим. — Он вас зря мучит. И жизни вам никогда не даст. От такой прямоты Афанасий оторопел и проговорил растерянно: — Он мой друг. И потому я бы вас попросил не изъясняться в таких выражениях... Трофим с презрением усмехнулся: — Хорош же друг, который вас перед всей дворней позорит. — Он того не хотел, — Афанасий уж чувствовал, как крадется к нему осознание, что ни в коем случае нельзя было говорить этого Трофиму. И тут же, будто чтоб себя самого вконец затоптать, добавил: — Он бывает иным, он надежный и искренний друг. И точно в подтверждение тревожных мыслей Лаврова глаза ярчайшего янтаря медленно окрасились привычной неприязнью и отчужденностью и налились вновь горячей смолой. — Вы мне докладывать не обязаны, — сухо сказал Трофим и зашевелился, чтобы вставать на ноги. — Нет-нет! — от испуга Афанасий встрепенулся и непроизвольно схватил юношу за предплечье, чтобы удержать. Тот опустил взгляд, и Лавров тут же отдернул руку, сгорая от стыда и смущения, однако все же Трофим остался на месте. — Он мне друг, это правда, — отвернувшись к пруду, сказал Афанасий. — Но какие бы сплетни ни ходили теперь среди дворовых, я хочу, чтобы вы, Трофим, знали: нас с Бестужевым связывает только дружба. — Это не так, — спокойно сказал юноша. — Клянусь вам. — Слова одно, граф, а дела совсем другое. У вас даже голос меняется, когда вы о нем говорите. — Я не люблю его, — Афанасий с решимостью вскинул на Трофима взгляд. — То, что он требует, невозможно. Возврата к прошлому не будет никогда. Я пытался убедить его, но вы сами свидетель, чем все обернулось. Меж мной и Бестужевым все кончено навеки. Навсегда и бесповоротно. Трофим смотрел на него молча и пристально, и строгость на его перепачканном кровью лице скрывала, казалось, нечто бездонно глубокое, непостижимое, неведомое, быть может, и ему самому. Афанасий почувствовал мелкую дрожь, пронесшуюся по коже. Впервые взгляды их встретились так надолго. — Я не вправе... — Трофим осекся и, помедлив, тихо начал снова: — Я не вправе вам давать советов, я голоса здесь не имею, но такой, как Бестужев, вас недостоин. — Троша... — выдохнул Афанасий. Все в нем содрогнулось от одного только звука этого имени. — Вы ведь и сами знаете, отчего я так о нем говорю. Когда он приехал давеча, я собирался к вам идти, чтобы... — Не надо, — перебил Трофим. — Чтобы сказать, что вы прекрасный художник, — едва дыша, закончил Лавров и от вспыхнувшего темного взгляда захотел тотчас провалиться под землю. — Если нас с вами здесь увидят, еще и о том толковать начнут, — проговорил Трофим. — Идите. Вам не пристало с таким, как я, рядом сидеть. — Глупости. Быть может, я только того... — Идите, прошу вас, — с нажимом оборвал Трофим и, отвернувшись, устремил взгляд на тихую воду пруда. Афанасий с трудом поднялся на ноги, почти и не чувствуя их под собою. Он хотел сказать что-нибудь на прощанье, но сейчас смог бы лишь упасть на колени, обхватить руками непокорное это существо и держать изо всех сил, пока не перестанет оно брыкаться и биться и не обнимет его в ответ. Уже отступая от пруда в сторону узкой тропинки, Афанасий заметил, как Трофим теребит в руках белый платок. Как добрался до дома, Афанасий не помнил. Усталость, оставшаяся в нем еще с ночи, взяла наконец свое, и сознание начало угасать, требуя немедленного отдыха. Солнце палило нещадно, мужики колотили конюшенный забор, и Афанасий не знал, правдой ли были слова, услышанные им у самого уже крыльца сквозь десятки голосов, смешавшихся в шальной рой: — А он тогда: зачем-де уехал Гордей Александрович и бабу эту вместо себя оставил? Дескать что мямля, толку никакого, да еще и распутник. Раз такой, так уж бы юбку надел да чепец. А тот после этого на него налетел, как бешеный, повалил да давай колотить. По мне, нечего языком чушь молоть, прав Цыганенок. Но думать об этом всем Афанасию было невыносимо, и, ввалившись наконец в дом и в комнату свою, он в бессилии рухнул на постель. Назавтра принесли ему записку из Садкова, начертанную стройным изящным почерком поверх твердой бумаги, что пахла душистой сладостью и несла в себе незримую тяжесть обиды. «Княгиня Марія Евстафьевна Безтужева была бы счастлива видѣть Васъ сегодня вечеромъ въ числѣ своихъ гостей. Со своей стороны почту за честь не видѣть васъ болѣе никогда. Д.Б.» Благодаря обширному опыту прошлых лет Афанасий не без облегчения понял из этого короткого послания, что Дмитрий, хоть и сердится, все же готов к разговору. Однако во весь предшествующий встрече день, который Лавров посвятил благоустройству Вершей, он не переставал думать о Трофиме и его словах по поводу Бестужева. Прежде никто не отзывался о сложном характере Дмитрия так откровенно. Как ни горько было признавать, в глубине души Афанасий понимал, что история их с Бестужевым любви никогда не кончится осознанным мужским разговором, а потому необходимо избрать новую тактику — какую, Лавров пока толком не знал, только резкость Трофима и злоба в черных его глазах побудили Афанасия действовать отныне способами решительными и безоговорочными. Вероятно, придется поссориться заново, порвать сношения раз и навсегда, но если полюбовно не получается, то как иначе открыть путь долгожданному счастью, пока оно — и Афанасий с замиранием сердца о том молился — еще было возможным? На вечер к Бестужевым он собирался так тщательно, как ни на один бал за годы в европейских столицах. Из гардероба летели на кровать рубашки, жилеты и брюки, критикуемые хозяином в пух и прах на всех пяти языках, которыми он мог изъясняться. В конце концов выбор был сделан в пользу кофейного цвета брюк и в тон им бархатного жилета с шелковою вышивкой. Белоснежные воротнички рубашки стояли ровно, как по линейке, в запонках поблескивали крошечные топазы, а шейный платок завязан был с такой педантичностью, что Афанасий сам на себя за то рассердился. Поверх хотел он надеть визитку, шитую в Германии, но, едва накинув, передумал. Уж слишком помпезно получалось и ни к чему официально. Ограничился привычным, хоть и парадным сюртуком. Нестерпимо долго возился с прической, укладывая светлые вихры то на один бок, то на другой, взъерошивал в негодовании, делил на пробор и начинал все заново. Наконец угомонился, зачесав волосы назад и чуть распотрошив их, чтоб не казаться напомаженным студентом. Отступив от зеркала на несколько шагов, Афанасий оглядел себя скрупулезно и придирчиво. И хоть показался себе шутовской репликой Джорджа Браммела, в действительности выглядел великолепно. Вопреки мягкости характера, был он, как все Лавровы, от природы осанист и представителен, пусть и несколько сухощав, со спокойным красивым лицом, будто заморский принц, и только живой беспокойный взгляд лазурных глаз выдавал за статью вечно робеющего школяра, коим Афанасий на самом деле был. Наружность его не могла не обращать на себя внимания, и лишь потому, наверняка, имел он в обществе возможность подать голос и быть услышанным. Разумеется, сам Лавров о себе как о принце не думал, и было ему всегда смешно, когда Бестужев в приступе особой нежности звал его Ганимедом. Вот и сейчас, закончив наконец с одеянием и убедившись, что на улице стемнело уже вполне, а потому общество съехалось, должно быть, тому уж несколько часов, горе-Ганимед, чертыхнувшись, побежал из комнаты. В конюшню он вторгся скорым шагом. На счастье, внутри оказался лишь Федор, который, еще утром возвратившись из Павловска, очень удивился новому пролету забора и синякам своего подопечного. В одну минуту Федор оседлал Чарльза, вывел коня на двор и, с улыбкой пожелав Афанасию доброго вечера, вернулся к лошадям. Уже вспрыгнув в седло, где каждый раз было ему не по себе, Лавров увидал Трофима, сидевшего поверх растрепанной кучи сена, что валялась непонятно для каких целей прямо посреди двора. — Вы ослабьте, он оттого неспокойный, — сказал Трофим и добавил как бы невзначай: — Хороший конь. Самый послушный. Александра Гордеевна на нем, как приедут, катаются. И тут же лукаво ухмыльнулся, наблюдая, как лицо графа приобретает застенчиво-рассерженное выражение. Дочери Гордея было десять лет от роду. — Я, право, давно в седле не сидел, — смущенно оправдался Афанасий и незаметно ослабил поводья, отчего гнедой Чарльз действительно перестал топтаться на месте и затих. — Не волнуйтесь, этот довезет, — сказал Трофим. — Труды ваши гардеробные даром не пропадут. Афанасий зарделся, не зная, как ответить на такие слова, что от юноши, конечно, не укрылось. — Говорите, дружба, а сами пуще жениха нарядились, — в голосе Трофима не слышалось ни ревности, ни злобы. Какая-то пустая смиренность и только. — Езжайте уже. Вас там, наверное, заждались. — У них просто... — Мне о том нужно знать? — сухо перебил Трофим. — Потому что я о том знать не хочу. — Простите, — смущенно пробормотал Афанасий и, дернув поводья, пустил коня шагом со двора, чувствуя себя последним на свете чудовищем.