Цыганенок

(Последний танец)

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Все, что было. Уйдешь, я умру». Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру». А. Ахматова песня к главе: Placebo — Protégé Moi

Острая снежная стружка летела на землю и покрывала собою замороженные газоны, аллеи и тропы. Раскрашенная восковой желтизною ночь казалась ненастоящей, будто картонка, вырванная из сценических декораций крепостного театра. Все шевелилось и мельтешило: подолы, куафюры, муфты, веера и трости; черное, пестрое, пастельное и белесое; голосящее, скрипучее и шипящее. Дикой юлой раскрутился обернувшийся скандалом праздник, и лишь Трофим стоял недвижимый, что соляной столп, в эпицентре всеобщего хаоса. Глянцевитые огни нарядного особняка разбивались о его спину и, отскакивая, падали перед ним тенями. Песчинки рыжего света встревоженно летели за спешащими прочь гостями, и оттого вся промерзшая лужайка, заполненная шумными экипажами подъездная дорожка, тонкая решетка, высокие витиеватые ворота, стоящие подле них лакеи и весь пропитанный тревогой воздух светились, как на пожаре. Трофим оглядывался по сторонам и не мог совладать ни с телом своим, ни с мыслями. Он видел происходящее, будто через бутылочное стекло, а звуки доходили к нему как через вату. Кто-то набросил ему на плечи пальто — Савелий — и он же, взволнованно сжав эти плечи руками, заговорил: — Все образуется. Пойдем в дом, прошу тебя. — Где он? — услышал себя Трофим. — Я хочу его видеть. Найди его. — Я не знаю, где он, Троша, — голос Савелия дрожал. — Пожалуйста, вернемся в дом. Ты стоишь на морозе в одном фраке. Ты заболеешь. Пробегавшие мимо гости оборачивались на них и тотчас устремлялись прочь. Трофим выхватывал из темноты написанные на лицах чувства: растерянность, любопытство, сочувствие, осуждение. Как он оказался здесь? Что приключилось? Отчего в нем все замолчало, будто поле, выжженное сражением? Он постарался отбросить воспоминания на несколько часов назад, когда они с Афанасием только выехали на рождественский бал княгини Яхонтовой. Оба пребывали в прекрасном расположении духа. Впервые за долгое время меж ними царила идиллия. Они сидели в экипаже, плотно занавесив окна, чтобы никто не мог случайно увидеть их взаимные нежности. По случаю первого Трошиного бала Афанасий заказал для юноши визитку, истратив большую часть полученных за последний перевод денег, и теперь с нетерпением ждал минуты, когда их секретно женатая пара войдет в танцевальную залу рука об руку. Трофим, в свою очередь, оставался равнодушным к балу. Он радовался тому, что Афанасий простил его безрассудное пьянство, к которому юноша больше никогда не собирался возвращаться, и впервые с кафешантанной ночи они были так близки и беззаботны. В дом на улице Р. стекался весь город, и, хотя Трофим был о том предупрежден, поначалу оторопел от муравейника знати. Кто бы мог подумать, что он, безродный крепостной, Трошка-цыганенок, станет подниматься по нарядной лестнице навстречу искрящемуся роскошью празднику среди князей и баронов. Афанасий держался подле него, источая направо и налево светские любезности, которые Трофим до глубины души ненавидел, и вместе они вошли в парадные интерьеры, выразили почтение бессчетным знакомцам и понемногу смешались с надушенной бриллиантовой толпой, одновременно восторженной и скучающей. Трофим не понимал, как могут люди быть такими искусными в притворстве, и боялся, что у него, в отличие от прочих, неопытность и низость происхождения написаны на лице. К счастью, Афанасий не покидал его, в любой момент готовый защитить «кузена» маленькой ремаркой, обращенной к чересчур любопытному до разговора знакомому. Однако уже перед полонезом, то есть в самом начале бала, им пришлось разлучиться. Афанасий ожидаемо встал первой парой с Татьяной Илларионовной, блестевшей в этот вечер ярче огромной рождественской ели, что занимала центральную часть залы. Трофиму же ничего не оставалось, кроме как танцевать с Mariette, чтобы, выполнив долг, в дальнейшем избегнуть каких бы то ни было танцев. Рыжая смешинка, Мари и на балу не оставляла обычной своей веселости. Она беспрестанно подтрунивала над Трофимом, оценивала качество его шагов и сравнивала его танцевальное умение с прочими молодыми людьми. Поначалу юноша отвечал уколами на уколы, так уж повелось в его дружбе с востроносой зеленоглазой княжной, но после, бросив взгляд на возглавлявшего длинную колонну Афанасия, разом погрустнел. Лавров был отделен от него не только другими парами, но словно и другими мирами. Какой непринужденной была его поступь, как статно держалась осанка, до чего аккуратно, будто писанный маслом, сидел на нем фрак, как изящно лежали по голове мягкие светлые локоны, насколько деликатными были обращенные к княгине Яхонтовой улыбки! Высокий и чинный молодой граф, он был достойным кавалером хозяйки дома, и она знала о том ничуть не хуже наблюдавших за ними гостей. Как и всегда на приемах, Афанасий обратился в прекрасного, но отчужденного дворянина, который был ближе Гордею Александровичу или Бестужеву, чем сердцу Трофима, и оттого юноша вдруг ощутил, что, несмотря на прежнее желание оказаться на балу, с большой радостью бы вновь постоял за окнами танцевальной залы, любуясь Афанасием из темного убежища принадлежащего лишь им двоим счастья. — Отчего-то я нигде не вижу вашего кузена, — сказал Трофим Марии Николаевне, и та немедленно сменила насмешливость сердитостью: — Опять хотите его мучить? — Ни в коем случае, — поразился ее ответу Трофим. — Я спросил, и только. Из одного любопытства. Мари изобразила гримаску недоверчивости, после чего все же сжалилась: — Он прячется где-то в углу. Это его второй бал. Он все пропускает из-за болезней. Вы помните, что должны сопроводить меня после окончания полонеза? — Куда сопроводить? — Ох, боже мой, откуда взяли, туда и сопроводите! — Да я не помню, откуда я вас взял. — Все, молчите! — коротко вспылила Мари. — Я вас поведу. Делайте вид, что вы главный. — С вами, дорогая Мария Николаевна, я всегда так и поступаю, — улыбнулся Трофим. — Не говорите мне «дорогая», от вас это пошло, — скривилась княжна, и юноша едва удержал смешок. После полонеза Трофим и Афанасий оказались на противоположных концах залы, и в первоначальном смешении гостей юноша даже не мог отыскать графа взглядом. Однако благодаря тому, что Лавров выдавался из толпы и ростом, и безукоризненной грацией, Трофим обнаружил его довольно скоро: Афанасий находился подле княгини Яхонтовой и вместе с нею был окружен плеядой восторженных подхалимов. Не желая становиться участником этого спектакля, Трофим решил держаться поодаль. На душе у него скребли кошки. Привалившись к стене, он воскрешал в памяти недавние минуты в экипаже. Тогда в нынешнем светском щеголе было столько нежности и робкой искренности, что, случайно увидев его, гости бы ахнули от изумления. В какой-то момент Трофим ощутил на себе встревоженный ищущий взгляд синих глаз и, ответив успокаивающей улыбкой, с тяжелым сердцем отвернулся в иную сторону. Зала сияла золотом. Кружились в танце пары. Оркестр изливал водопадом ту музыку, что Трофим уже слышал в тонком фортепианном исполнении Мари. Юноша был предоставлен сам себе и пил шампанское, как воду, в тщетной надежде хоть на малейшее опьянение. Так бы и продолжался его чудесный первый бал, если бы в конце концов он не приметил в многоликой толпе Савелия. Сердце екнуло у Трофима в груди, и он невольно замер, едва не выронив холодный скользкий бокал. Сава сидел в задумчивом одиночестве подле дальней стены, где-то чуть за оркестром. В руках у него нагревалось даже не пригубленное шампанское, взятое, вне сомнения, только ради приличия. Он выглядел меланхоличным, еще бледным от болезни и по-прежнему совершенно безвинным. Трофим с трудом перевел дыхание. Воспоминания о чудовищном сне, в котором он сотворил над Савой насилие, были все еще слишком живыми. Иные сны свирепо вгрызаются в явь и впутывают себя в самую суть действительной жизни. Подобное разрушительное влияние испытывал и Трофим. Ему казалось невозможным, что эпизод с насилием никогда не случался и что Сава так же нетронут, как прежде. Ужасное чувство разъедало его изнутри. Ему хотелось молить юношу о прощении, но то было бы глупо да и чудно. Он мог бы вовсе избегнуть Саву, но давнишние добрые чувства упрямо тянули его к юному князю, последняя встреча с которым обратилась в неловкую интимную сцену. Трофим направился к Савелию, по пути отставив на ближайший столик недопитый бокал шампанского. Заметив приближающегося друга, Сава вздрогнул и стыдливо отвел глаза. Он был до того напряжен, до того стремился спрятаться и сжаться, что Трофим едва мог отделить давешний сон от яви. Савелий вновь его боялся, и цыгану приходилось то и дело напоминать себе, что причиной тому всего лишь шелковая простынка, соскользнувшая с обнаженного юношеского стана. Подойдя к Савелию, Трофим мягко высвободил из его дрожащих рук готовый лопнуть бокал и сказал с непринужденной улыбкой: — Наконец-то я нашел того, кого искал весь вечер. Сава зарделся, по-прежнему пряча взгляд. — Быть может, уйдем отсюда? — Трофим потянул юного князя за собой, и тот, конечно, подчинился. Незаметно лавируя меж щебечущими группками гостей, они подобрались к выходу из залы и очутились в столовой, где вокруг бесконечного, отяжелевшего от изощренно оформленных яств стола водили вакхический хоровод неутомимые лакеи. В обилии публики меж залой и столовой не было никакого различия, потому Савелий осторожно прикоснулся к локтю Трофима и указал на неприметную дверцу в дальней части столовой. За дверцей, куда скользнули юноши, открывался целый лабиринт темных пассажей для прислуги. Звуки музыки и веселья приглушались здесь с каждым новым поворотом. Еще ребенком Савелий изведал все закутки тетушкиного дома и теперь был уверенным и скорым проводником. Уже через несколько минут, сменив второй этаж третьим, беглецы оказались в точности над бальной залой. Эту часть дома Трофим прежде не видал, но, признаться, не нашел ее хотя бы сколько-нибудь отличной от прочих. Они стояли в такой же зале, где по стенам висели золотые продолговатые зеркала, а полдюжины симметричных полых колонн фальшиво подпирали расписанный мифическими сюжетами потолок. Единственная разница меж этой залой и нижней состояла в отсутствии света и гостей. Трофим и Савелий были одни, и шаги их шелестели по темному паркету, растворяясь в приглушенных, но вполне отчетливых мелодиях, что доносились снизу. Как и в прислужных коридорах, Савелий продолжал держаться впереди, так что Трофим мог видеть только его узкую спину, туго обтянутую черным фраком, да силуэт задумчивого профиля, многократно умноженный спящими зеркалами. Саве было неловко из-за последней встречи, Трофим не мог того не понимать, и все же им надлежало объясниться. Цыган еще не знал, какими словами донесет едва сложившиеся в связную цепь мысли, но откладывать разговор не хотел. После виденного во сне он перестал полагаться на самообладание и боялся потерять власть над своими поступками. Сон был знаком того, что Трофим превратился для Савы в угрозу, а потому юношам надлежало расстаться, не дожидаясь отъезда Яхонтовых в Италию. К тому же Трофим не переставал терзать себя воспоминаниями о последних словах Бестужева: поступишь с кем-нибудь так же, как я поступил с тобой. Мгновение сна, в котором Савелий назвал запретное имя, стояло перед Трофимом как наяву. Если, продолжая любить Афанасия, он все еще мучит бедного Саву, то чем он лучше того самого Дмитрия Филипповича, который когда-то так же мучил его самого? Он не Бестужев и никогда им не станет. Он обязан разлучиться с Савой, чтобы змеиное пророчество садкового князя никогда не сбылось. Однако на деле все пошло крахом с самого начала, ибо, как только Трофим вознамерился говорить и уже открыл для этого рот, Савелий вдруг обернулся и бросился к нему в трогательном испуге: — Ты не сердишься на меня? Трофим даже отпрянул, опешив. — За что мне сердиться? — За то, что случилось, — смущенно пробормотал Сава. — За мою выходку. За бесстыдство. За свечи. — Свечи были милыми, — Трофим неуклюже повел плечами. — В самом деле? — Савелий расцвел в улыбке. — Я боялся, что это из-за меня ты потом расстроил тетушкину гостиную. — Ах, это... — Трофим качнул головой. — Разве ты был там? Я тебя не видел, иначе ни за что бы не согласился на спор. Речь шла о недавней выходке Трофима, прослывшей фантастической, легендарной и бог весть какой. Дело было вскоре после эпизода с шелковой простынкой. Татьяна Илларионовна выслала Афанасию приглашение на возобновленные перед балом вечера, манкировать которые граф был не вправе. Они явились с Трофимом в уже ненавистную им белую гостиную, засвидетельствовали почтение хозяйке и, казалось, растворились в толпе, если бы не утвердившаяся благодаря спору о крепостном праве популярность Трофима. Гости то и дело вовлекали его в беседы, чем страшно докучали и без того угрюмому и задумчивому юноше. Он находился под тягостным впечатлением недавнего сна и хотел, чтобы вся эта знать, забавляющаяся с ним, как с ручной обезьянкой, оставила его в покое, а лучше — подавилась своими любезностью и восторгом. Бокалы с шампанским и вином не покидали его руки, но, как и всегда, не имели ни малейшего действия, что безусловно бросалось присутствующим в глаза. Наконец, один беззастенчивый господин лукаво поинтересовался, как Трофиму удается не пьянеть. — Вино ваше — одна вода, — с презрением бросил тот. — В деревне пьют водку и самогон. — И много вы можете выпить водки? — не отставал провокатор. — Да уж побольше вашего. И тут же, не успел Афанасий и глазом моргнуть, было заключено пари, что Трофим выпьет пол-литра водки, не сходя со своего места. Немедленно вынесли столик, на который поставили хрустальный графин и обыкновеннейший стакан. Мужчины с интересом сгрудились вокруг Трофима, который снял и откинул в сторону сюртук, засучил рукава рубашки и подошел к столику с видом до того уверенным и решительным, что понемногу ирония начала исчезать у наблюдателей с лиц. Бедный Афанасий, что творилось с ним в ту минуту! Он краснел и бледнел, не зная, куда спрятаться от своего позора, ибо для него то был совершенный позор, несмотря на всеобщие восторженные аплодисменты. Для разрешения спора Трофиму требовалось выпить всего два наполненных до краев стакана, и с этим заданием он справился сходу. С громким стуком он звякнул дном пустого стакана о столик и тяжело уперся в столешницу обеими руками. Зрители приветствовали его и смеясь собирались уже вернуться к прерванным беседам, как вдруг Трофим поднял на собравшихся свирепые, набухшие кровью глаза и, совершив несколько глубоких вдохов, вновь потянулся к графину. Публика так и ахнула. На Трофима было страшно смотреть. Нетвердой медленной рукой он наполнил третий стакан и выпил его через силу. Растерянные дворяне отреагировали перешептываниями и скудным аплодисментами. Но и того было мало Трофиму. Он вжал правую ладонь в столешницу, наполнил стакан в четвертый раз и, не глядя уже ни на кого, а словно квитаясь сам с собою, начал пить. Водка текла у него лицу, шее и рубашке, но он продолжал безумствовать, пока не достиг самого дна. На этом водка в литровом графине кончилась, и Трофиму, к счастью, пришлось прекратить. Отставив стакан, он медленно качнулся от столика назад, а пораженные зрители в ответ подались к нему, уверенные, что он рухнет без чувств. Однако Трофим не упал. Он взял свой сюртук за воротник и поволок его прямо по полу в сторону дверей, за которыми и скрылся в абсолютной тишине. Немая сцена висела мучительно долго и была наконец прервана одним из гостей, который обратился к Афанасию: — А вашему кузену, господин Лавров, есть чем похвастаться! Литр водки залпом! И тотчас гостиная взорвалась хохотом. Никто из присутствовавших, конечно, не знал, что после своего подвига Трофим рухнет где-то в сенях, что, немедленно покинув общество, Афанасий потащит его на себе домой и среди ночи побежит к доктору и что затем станет сидеть до самого утра подле своего горемычного мужа, пока тот мучится от закономерных последствий бравады. Но теперь все осталось позади. Теперь Трофим зарекся пить и дебоширить. Теперь он помирился с Афанасием и хотел провести последние их швейцарские дни в честности и покое. Оставалось лишь одно обстоятельство, отягощавшее Трофиму совесть, и оно-то теперь смотрело на него золотистыми, как янтарная смола, глазами в тиши ночной танцевальной залы. — Я так счастлив, что ты на меня не сердишься, — Сава крепко и радостно держал его ладони в своих. — Мы снова будем друзьями. Клянусь, я не посмею больше угрожать нашей дружбе своими глупыми чувствами. — Они вовсе не глупые, — зачем-то произнес Трофим. — Но я должен кое-что тебе сообщить. — Что именно? — с наивным любопытством спросил Савелий. Счастливое разрешение треволнений отразилось в его лице сиянием. Он был беззащитен в своей всегдашней доверчивости и едва мог сдержать восторг, уже придумывая, как проведет вместе с другом и сестрой грядущую весну в Италии. Предательская жалость заныла у Трофима на сердце, и он заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы отринуть чувства. Он должен это сделать. — О чем ты хотел сообщить? — переспросил Савелий. — Ни о чем, — ненавидя себя, улыбнулся Трофим. — Ты сегодня самый красивый. Сава вспыхнул и тотчас потупился. — Это ты самый красивый, — шепнул он в ответ. — Я видел ваш с Мари полонез. Я даже думал, entre nous, каким счастьем стала бы для меня возможность так просто, при всех, станцевать с тобою вальс. Только представь, какой бы мы были парой. Трофим крепче сжал его ладони. Он знал, что, несмотря на свое теперешнее малодушие, никогда, ни при каких обстоятельствах не поедет за Савой в Италию, более того, недавний сон дал понять, что ему нужно держаться от юного князя как можно дальше. Их расставание было неизбежным, а потому им стоило надлежащим образом попрощаться. — Если хочешь, мы можем станцевать вальс прямо сейчас, — сказал Трофим. Савелий удивленно округлил глаза. — Нет, в самом деле! — воодушевился цыган. — У нас есть зала, настоящий оркестр играет для нас с тобою с нижнего этажа, а вместо свечей будет луна. Смотри, какая она нынче яркая. Сава нерешительно повел плечами. — Ты хочешь? — с улыбкой переспросил Трофим. — Нет, все неправильно. Подожди. Он отступил на шаг, приосанился и, почтительно поклонившись, изрек: — Позвольте ангажировать вас на вальс. Савелий тихонько засмеялся и, помедлив, осторожно вложил свою ладонь в ладонь Трофима. Нельзя было представить Саву более счастливым, чем в ту минуту, когда они, ведомые рассеянной в зале музыкой, сделали первые вальсовые шаги. Прежде они много танцевали под фортепиано и смех Mariette, но то была игра, притворство. Теперь же все преобразилось. Рука в руке, соединенье взглядов, единое дыхание, один порыв. Сава больше не был учителем поневоле. Он доверился бережному объятию, что подхватило его и закружило, как теплый ветер. Им больше не требовался счет. Все свершалось как по наитию, само собою, в неизбежной правильности. Трофим крепко сжимал Савелия в руках, зная, что нынче каждый их шаг будет верным. Когда доносившаяся с бала музыка, понемногу угасая, утихла, Трофим остановился и, поднеся руку Савелия к губам, чуть коснулся до нее губами. — Ты не поедешь со мной в Италию, ведь так? — смиренным шепотом спросил юноша. — Я все скажу после, — ответил Трофим. — Сегодня мы будем веселиться. — Прошу, не оставляй меня. Я все испортил, знаю, но я исправлюсь. Трофим ничего не мог с собою поделать. Он представлял, как от внезапного отказа светлая надежда в очаровательном лице меняется гримасой боли, и малодушно боялся ранить Савелия. — Я буду тебе писать, — заверил он. — Грубым крестьянским слогом и с ошибками. Сава не сдержал грустной улыбки. — В этом нет твоей вины, воробушек. Ты мне очень дорог, — продолжал Трофим. — Мы станем обмениваться письмами. Я не могу быть твоим возлюбленным, но я всегда буду тебе верным другом. Савелий медленно поднял на него глаза, в которых, вопреки всем уступкам, уже зарождалось то самое болезненное чувство, которого так страшился Трофим. Юный князь приготовился отвечать, как вдруг снизу донесся отчетливый женский вскрик. Музыка стихла. Савелий и Трофим быстро переглянулись, а затем, не сговариваясь, стремглав ринулись с третьего этажа на второй и ворвались на бал в самый разгар всеобщего остолбенения. Словно для написания картины, в центре белоснежной залы полукругом стояла публика, на фоне которой выделялись двое: Афанасий и Штерн. Они были обращены друг к другу лицом, расстояние меж ними было ничтожно, и прежде чем Трофим успел сообразить, что случилось, Савелий до боли вцепился в его ладонь. Казалось, все благополучно и зала выглядит так же, как давеча, если бы не одно малейшее обстоятельство: на полу меж Штерном и Афанасием лежала перчатка. Тому два часа, когда гости еще только съезжались на рождественский бал княгини Яхонтовой, Афанасий едва ли мог угадать, чем разрешится грядущий вечер. Они с Трофимом сидели в экипаже, плотно занавесив окна, и обменивались тихими нежностями, от которых им обоим становилось и смешно, и сладко. Будто впервые оставшись наедине, они никак не могли насытиться своей радостью. Афанасий поправлял Трошины манжеты и галстук, оглаживал блестевшие новизной лацканы его визитки и не переставал улыбаться притворному недовольству милых черных глаз. После всего пережитого Лавров дорожил каждым мгновением нынешней идиллии. Мир дался им непросто, и то безмятежное счастье, с которым они жались друг к другу в экипаже, было наградой за бурную и постыдную для Афанасия сцену. Едва оправившись от выпитого залпом литра водки, Трофим вновь ушел из дома поздним вечером. Привычный хлопок двери разорвался в сердце Афанасия шрапнелью. Он отложил перевод и, в бессилии уронив голову на руки, сидел так с полчаса. Как ему подобраться к Трофиму? Как вывести его на разговор? Как спасти от этого саморазрушения? Лавров изо всех сил пытался отринуть злость и ревность и заменить их пониманием и сочувствием. Трофиму плохо. Он мучится неопределенностью и тоской по дому, заглушая боль выпивкой и по привычке отмалчиваясь. Ему всего семнадцать лет, он не должен претерпевать кризис в одиночку. Рядом с ним есть муж, который также, однажды покинув Россию, стоял на пороге неизвестности. Афанасий помнил, какой разбитой была в нем душа во все университетские годы. Он не знал, вернется ли после Оксфорда домой, останется ли в Европе, чем займется, где осядет. Ему было чуть больше двадцати, и он ничего не знал о своей дальнейшей жизни. Пусть Трофиму только семнадцать, духовно он гораздо старше и мудрее своих лет. Он нуждается в совете того, кто уже претерпел тоску по родине и ощущение бессмысленности всего сущего. Так Афанасий впервые отправился в the Joint, недоумевая, отчего раньше проявлял некий род уважения к этой стороне Трошиной жизни. Он был убежден, что обнаружит Трофима за столиком с бокалом вина. В представлении графа the Joint был подобен кафешантану, который они посетили со Штерном, и потому, очутившись в гостиной с ее восточными орнаментами, рассыпанными по полу подушками и развалившейся на диванах публикой, Афанасий оторопел. Помещение было подвальным, темным, пропитанным ароматом кальяна и до того интимным, что в животе немедленно начало щекотать тревожностью. В ту ночь вместо обычной приятной лености гостиная полнилась оживлением: мужчины привстали с насиженных мест навстречу огороженному колоннами центральному пятачку, что был выстлан тигровыми шкурами. Громкие крики и свист почти заглушали ритмичный бой тамтамов. Взгляды собравшихся были устремлены на пару танцующих юношей, однако Афанасий, видя танцовщиков лишь сзади, не сразу понял, в чем дело. Он осторожно переместился вдоль стены, стараясь не привлекать к себе внимания, и вдруг застыл на месте: одним из танцоров был Трофим. Вместо повседневной одежды на нем, как и на его партнере, красовались золотистые, шитые на восточный манер шаровары и усыпанная фальшивыми драгоценностями чалма. Оба юноши покачивались под бой тамтамов в плавном танце. Упругие смуглые торсы двигались, будто две кобры, послушные велению заклинателя. Незнакомец, который струился узкой спиной по спине Трофима, а после обвивал его плющом, звеня десятками браслетов, был прямо-таки запретно красив и соблазнителен. Он танцевал умело и проворно, Трофим же был совсем иное. Тот закрыл глаза и двигался расслабленно и самозабвенно, отдаваясь велению тамтамов. Опиатная волна унесла его, он танцевал в собственной вольной манере, которая была не игривой пикантностью для публики, но глубоким искренним отчаянием. Афанасий был до того поражен увиденным, что не ринулся в центр гостиной, а остался недвижим, позволив Трофиму и юноше, которого, судя по окликам, звали Хасаном, закончить свой чувственный танец. Трофим медленно открыл раскосые глаза, что были тонко обведены углем и казались оттого поистине магическими. Чалма и компания другого восточного юноши злонамеренно подчеркивали его мятежную цыганскую красоту, и, вместо того чтобы рассвирепеть, Афанасий с минуту пожирал Трофима взглядом точно так же, как все прочие мужчины в гостиной. Но вдруг что-то колыхнулось у графа в груди, и он опомнился ­­— так резко, в один миг, словно с глаз его отдернули милую кружевную вуаль, наброшенную кафешантанной ночью. Трофим безжалостно губит себя. И это безумие не должно продолжаться. На волю прорвалась совсем несвойственная Афанасию злость, и он решительно устремился к юноше, отталкивая всех, кто попадался ему по пути. Трофим не сразу заметил приближение. Первым встрепенулся Хасан: неожиданно переменившись из обольстителя в напуганного мальчишку, он потряс друга за руку и быстро кивнул на Афанасия. Трофим обвел гостиную недоуменным, подернутым дымкой взглядом и вдруг, наткнувшись на Лаврова, отшатнулся. — Что ты здесь делаешь... — он с трудом выговаривал связные слова. — Мы идем домой, — отрезал Афанасий и, грубо дернув ослабевшего Трофима к себе, поволок его к выходу. — Где твое пальто? — В передней, у китайца, — забормотал юноша. — Тебе нельзя здесь быть. — Так вот кто подарил тебе браслет. — Хасан мой друг. — Я видел. Прекрасный дружеский танец. — Клянусь тебе. Но Афанасий не слушал. В совершенной тишине он протащил Трофима за запястье через всю гостиную, будто отец нерадивого сына. Любопытствующие смешливые взгляды сопровождали их путь. В передней он набросил на Трофима пальто прямо поверх восточного костюма, и с тем они покинули печально известный the Joint. Лишь перед самым отъездом, когда Афанасий уже велел кучеру трогать, к их экипажу подскочил тот самый юноша по имени Хасан. В лице его не было даже намека на былое соблазнение. — Он не плохой. Вы муж. Я знаю. Он любит вас, — затараторил он на ломаном русском языке. — Он страдает. Он не дал прикасаться. Никогда. Ни одного раза. Афанасий рывком задернул занавески и с силой постучал по крыше экипажа. Дома он первым делом принялся застилать кушетку в гостиной. Уже начавший приходить в себя Трофим пристыженно наблюдал из угла комнаты, как Афанасий скрывается в спальне и возвращается оттуда то с подушками, то с одеялом. Не выдержав, юноша приблизился к графу и осторожно коснулся до его плеча, но Лавров отдернулся, будто от кипятка. — Не трогай меня. — Фоша... Афанасий схватил подушку, взбил ее резкими движениями и снова бросил на кушетку, после чего отошел от Трофима к окну. — Хасан сказал тебе правду, — виновато пробормотал юноша. — Я с ним не спал. — Прекрасно, — выплюнул Лавров и, развернувшись, метнул к Трофиму яростный взгляд. — С этими тоже не спал?! Тоже друзья?! — он взял со столика тяжелую вазу, где увядали недавно присланные цветы, и со всей силы швырнул об пол. Дикий звон разнесся по квартире. Трофим остолбенел. — Что молчишь?! — крикнул Афанасий. — С кем еще ты не спал?! Вторая ваза полетела на паркет, захватив с собою расписную тарелку и графин. Лавров направился к роялю, пнув в сторону крупные осколки. Третья ваза разбилась вдребезги. Красные цветы беспомощно валялись на полу. Афанасий пошел по гостиной, давя бутоны подошвами туфель. Трофим ничего не мог сделать. Он в жизни не видел подобной вспышки. Он даже не знал, что Афанасий на нее способен. Лавров и сам этого не знал до нынешней минуты, хотя в прежние времена уже наблюдал нервные срывы. Дмитрий потрудился на славу, чтобы последний год перед отъездом в Европу навсегда запечатлелся у него в памяти. Сколько беспочвенных обвинений в изменах выслушал тогда Афанасий! Истерики Бестужева были длинными и живописными, на пол летело все, что попадалось под руку, упреки звенели, как шпаги — и расправляясь теперь с цветами, Лавров вел себя в точности так, как некогда Бестужев. Неосознанно он копировал все его жесты, слова, интонации, он на минуту стал им самим. Безумства Дмитрия нельзя было остановить и даже прервать, пока он сам, завершив погром, не терял силы и не сползал на колени, давясь рыданиями. Афанасий не позволял и не прощал себе слез, такая слабость была недостойной дворянина, но в ту ночь он не владел собою и рухнул в фарфоровую пыль так, словно был марионеткой, у которой подрезали нити. — Фоша, Фошенька... — теплые руки обвили его шею. Надтреснутый голос звенел от страха. — Я все сносил, все прощал, — с трудом выговорил Афанасий. — Я подчинился тебе, как глупый юнец, как женщина, а в ответ получил лишь твое пьянство, опиум и измены. Ты танцевал с трактирной шлюхой! Да что с тобою? Отчего ты так жесток? Чем я тебя обидел? — Ничем, милый мой, ничем, — встревоженно зашептал Трофим, гладя его по голове. — Ты ангел, ты меня любишь без оглядки, а я тебе и ответить толком не умею. Язык у меня костный, грубый. Я к ласке не приучен. Мне твоей заботы, нежности твоей так много... — Ты что же, — пораженно выдохнул Афанасий, — ты хочешь сказать, что это все... из-за меня? — Нет, я не... — Я тебя замучил своею заботой? — Нет, Фоша, послушай, — Трофим в панике обхватил ладонями его лицо. — С той ночи меж нами что-то изменилось. — Я полагал, что изменения будут к лучшему, — обиженно произнес Афанасий. — Но если я чересчур назойлив... — Я от стыда пью. Мне стыдно в глаза тебе смотреть. — Да отчего же стыдно?! — удивился Афанасий. Трофим помедлил с минуту, глядя на него со строгой решимостью. Внутри него копилось признание. Оно набухало черною тучей, готовой вот-вот прорваться ливнем, обрушиться на Лаврова ударом молнии и смести их любовь беспощадною бурей. Сложившаяся минута вынуждала Трофима признаться. Он смотрел на Афанасия, и сердце в нем стучало тяжко и гулко. Молочного цвета кожа потускнела от усталости и бессонных ночей, мужественные черты сменили благородство на вечную тревогу, в лазурных глазах притаилась печаль. Если сказать ему нынче о Савелии и Бестужеве, он того не вынесет. — Тебе нужен другой, — наконец молвил Трофим. — Я тебя только позорю. — Какой вздор! — резко отмахнулся Лавров. — Ты пьян. — Пьян, но говорю тебе правду. — Мне не нужен другой. Ты не можешь решать, что мне нужно. — Я не могу до тебя дотянуться, — продолжал Трофим. — Мне сложно жить в твоем мире и быть тебе ровней. Я не такой. Мое место на конюшне. Я больше не знаю, кто я. Я не чувствую под собою земли. Я теряю рассудок, я тебя заставляю страдать, оттого мне стыдно, и оттого я пью. Мне стыдно к тебе возвращаться, зная, какая я для тебя обуза. — Обуза?! Ты что?! — Афанасий был до того изумлен, что вовсе позабыл злиться. — Как в тебе поселились такие мысли?! Трофим смотрел на него в мольбе. — Я знаю, ты тоскуешь по дому, — смягчившись, начал граф. Трофим чуть кивнул. — Мы вернемся в Россию. — Когда? — с надеждой шепнул юноша. — Сразу после бала, обещаю. Хочешь в Петербург? — Очень, — выдохнул Трофим и вдруг добавил: — Я нынче все думаю... как мы с тобою нашли друг друга? Того не должно было случиться. Ты больше того, что судьба мне уготовила. — Худшей глупости я еще не слыхал, — Афанасий стянул с него чалму и, приклонив к себе, поцеловал в макушку. — Ты полагаешь, что дворянин, проживший пять лет в Европе, мог положить глаз на любого безграмотного невежу, жениться на нем и похитить его из деревни? Ты не такой крестьянин, как прочие. Ты сам больше того, что судьба тебе уготовила, Троша, и потому я тебя полюбил. Ты провел в деревне семнадцать лет, а в Европе только четыре месяца. Конечно, тебе тяжело. Но ведь ты не один. Я с тобой. В ответ Трофим лишь обессиленно ткнулся головою в его плечо. — Потерпи еще пару дней, ежик, — ласково попросил Афанасий. — Пройдет бал, и мы тотчас уедем. — Я брошу пить. — Хорошо. — И гашиш брошу. — Разумеется. — Я не спал с Хасаном. — Я знаю. — И ни с кем, — с нажимом добавил Трофим. — Я тебе верю. И вот злополучный бал наступил. Как ни надеялся Лавров держаться во весь вечер подле Трофима, дабы вызволять его из светских капканов, разлучиться пришлось уже на полонезе: имея фантастическое расположение хозяйки дома, Афанасий был вынужден заблаговременно ангажировать ее на первый танец. Он боялся, что Трофим, никогда не бравший танцевальных уроков, заскучает и устроится в углу залы с бутылкой, а потому искренне удивился, заприметив краем глаза Трошу и Мари среди пар. Так вот чем Трофим занимался каждый вечер у Яхонтовых! Эти проказники проводили время с большой пользой. Теперь Афанасий мог объяснить и французские слова, которые Трофим адресовал танцевавшей в кафешантане цыганке. Стало быть, он не забросил учение, а напротив, привлек к нему других учителей. Это ли не знак того, что он все же хочет перейти из крестьянского мира в благородный? И все же успокоиться Афанасию не удалось. Он хотел быть рядом с возлюбленным, но вместо того по завершении полонеза Татьяна Илларионовна вовлекла его в круговорот светской трескотни. Она взяла его под руку, будто жениха, и более уже не отпускала. Их обступила толпа доброжелателей. Каждый жаждал урвать хоть кроху внимания, и бедный Афанасий, все существо которого рвалось из этого дантовского круга, принужден был следовать манерам и разыгрывать любезность вместо того, чтобы устремиться к Трофиму, который одиноко прогуливался по зале с бокалом шампанского. Афанасий не знал, как ему удается одновременно поддерживать разговор, следить за юношей и тревожиться. Конечно, Троша его возненавидел, решил, что покинут умышленно, проклинает на чем свет стоит, придумывает, как сбежать домой... И почему нельзя избавиться от этого noblesse oblige?! К счастью, вскоре внимание публики начало ослабевать, и Афанасию удалось вырваться на свободу. Первейшим делом он пошел за Трофимом, но отчего-то юноши уже нигде не было видно. Минуту назад он говорил с Савелием за оркестром, куда же они подевались? Вышли в столовую, не иначе. Однако, уже направившись в нужную сторону, Лавров неожиданно был перехвачен улыбавшимся Штерном. — Ah, meine Kamille! — сладко пропел художник, кладя ладонь поверх предплечья Афанасия. — Задержись на минутку. Что-то в течении его голоса показалось Лаврову странным, но он не придал тому значения и, остановившись, сделал комплимент нынешнему наряду товарища: фраку благородного цвета красного дерева. — Отчего твой тигренок скачет в одиночку? — проигнорировав слова Афанасия, спросил Штерн. — Ему более не нужен поводок? — Прошу прощения? — удивился Лавров. Такой укол был не слишком похож на обычные радужные метафоры немца. — На твоем месте я бы не отпускал его далее пяти шагов. Надеюсь, сегодня нас не ждет продолжение алкогольных подвигов? Для рождественского представления водка чересчур серьезный напиток. — Ты забываешься, Леопольд, — строго осадил Афанасий. Штерн, однако ж, и ухом не повел и продолжил нападение: — Или же Трофим Федорович готовит нам танцевальную миниатюру? О, танец кобры удался ему на славу! Ты ведь, кажется, присутствовал? Скажи, его маленький этюд с Хасаном доставил тебе такое же наслаждение, как прочим? Афанасий отшатнулся, совершенно фраппированный подобным развитием диалога. — Жаль, что ты подоспел лишь к концу выступления, — не отставал Штерн. — Сперва прекрасный Антиной был облачен в крошечный халатик, развязать который он позволил твоему покорному слуге. Афанасий слушал это безумие, не понимая, что вдруг стряслось со Штерном, а тот все упивался: — Oh, meine liebe Kamille, как ты продержался полгода? Я был готов умереть от первейшего прикосновения к золотистым пескам его кожи. Согласись, я подобрал для него отличный костюм. Я бы не смог жить, не увидай я его в восточном облачении. Впрочем, тем дело не кончилось. Кровь зашумела у Афанасия в ушах и красными вспышками рассекла Штерна напополам. Граф невольно сжал трясущиеся от ярости кулаки. — Ты, наверное, о том вовсе не думал, но здесь никто, meine Kamille, не знает твоего мальчика лучше меня, — Штерн криво улыбнулся. — Mein Gott, будь у меня больше времени, я бы запечатлел его в надлежащем виде, не упустил бы ни единой родинки. Ты ведь знаешь, о чем я толкую. То маленькое пятнышко внизу живота, которое видно лишь в самой близи... — Ну это уж слишком, сударь! — вскричал Афанасий. — Как вы смеете говорить мне подобное?! Штерн приглушенно засмеялся и даже хотел что-то ответить, но взбешенный ухмылками Лавров не стал ждать: лайковая перчатка соскользнула с его правой руки и в один миг прилетела к Штерну пощечиной. — Я считал тебя другом, — процедил Афанасий. Упавшую перчатку заметила одна из фланировавших вблизи противников дам. Громкий пораженный вскрик вырвался из ее груди и немедленно привлек к скандалу всю случившуюся рядом публику, а также находившихся этажом выше Трофима и Савелия. — Ты в самом деле станешь со мною стреляться? — ничуть не встревоженный оборотом дела, улыбнулся Штерн. — Я свободен завтра во второй половине дня, — отчеканил Лавров и, коротко кивнув, отошел в сторону. Застывшие, будто фигуры на групповом портрете, гости еще долгое время не могли прийти в себя и так и стояли, пораженные, на том месте, где произошел вызов. Осторожные шепотки бродили по толпе, веера тревожно качались. Никто не понимал, отчего вышла ссора. Минуты тянулись бесконечностью. Даже музыка стихла. Наконец благодаря стараниям Татьяны Илларионовны публика принялась оживать, однако о возобновлении беззаботности не могло уже идти и речи. Никто не танцевал. Вместо того гости растерянно бродили по зале, обменивались неуверенными приглушенными гипотезами и бросали косые взгляды на виновников происшествия. Афанасий не хотел вникать в причины внезапной выходки всегда безупречно любезного Штерна. Давно затаив злобу на легкомысленного гедониста, который познакомил Трофима с клубом the Joint, опиатными трубками и танцовщиком Хасаном, Лавров наконец-то возымел праведный повод для вызова. Охладить первичный накал бешенства оказалось непростой задачей: родинка внизу живота была слишком интимной подробностью, чтобы сдержать себя и не броситься на Штерна с кулаками. Однако, проведя несколько минут в уединении, Афанасий возобладал над чувствами и приступил к рациональной стороне дуэли: отыскал надежного знакомого из числа завсегдатаев гостиной княгини Яхонтовой и предложил ему стать секундантом. Вскоре к ним присоединился и Штерн с доверенным лицом. Немец выглядел совершенно спокойным, словно не верил в действительность будущего поединка или же, напротив, давно приготовился к его удачному для себя разрешению. Четверо мужчин удалились в смежную с танцевальной залой пустую комнату, где хладнокровно обсудили место и время завтрашней дуэли, а также оружие и условия поединка. В то же время мрачные сплетни захватили всех без исключения гостей, и рождественский бал обратился в пошлый фарс, так что уже и сама княгиня Яхонтова упоминалась как возможный предмет ссоры Афанасия и Штерна. Многие засобирались домой. Иные беспорядочно разбрелись по комнатам. Началось всеобщее движение, не подвластное упорядочению. Безуспешно ища Афанасия, встревоженный Трофим вылетел на улицу в парчовом течении покидающих бал гостей, прямиком под удары раскаленного снега. Он еще не мог сознать происшедшего и, будто ребенок, потерявший родителя, метался по аллеям и подъездной дорожке, беглым взором касаясь чужих лиц и фраков, пока наконец понимание не настигло его громкой молнией и он не застыл на месте. Снежный оползень скатился по нему изнутри. Он видел происходящее, будто через бутылочное стекло, а звуки доходили к нему как через вату. Кто-то набросил ему на плечи пальто — Савелий — и он же, взволнованно сжав эти плечи руками, заговорил: — Все образуется. Пойдем в дом, прошу тебя. — Где он? — услышал себя Трофим. — Я хочу его видеть. Найди его. — Я не знаю, где он, Троша, — голос Савелия дрожал. — Пожалуйста, вернемся в дом. Ты стоишь на морозе в одном фраке. Ты заболеешь. В конце концов Саве удалось отвести безучастного Трофима в сени. Ни тот, ни другой юноша не имели ни малейшего представления о дуэлях, не знали, что в высшем свете они порой случаются единственно от скуки, что вовсе необязательно убивать противника и что, в сущности, дуэль есть хотя и опасный, но все же вполне естественный способ защиты дворянской чести. Трофим всегда считал дуэли барской прихотью, созданной, чтобы не марать нежные руки честной дракой. Савелий же имел о дуэлях самые романтические представления. Посему оба они, присев на одну из нижних ступеней холодной парадной лестницы и обменявшись беглыми взглядами, увидали друг в друге одно и то же: растерянность и страх. Однако в отличие от прочих свидетелей развернувшейся драмы юноши единственные верно предполагали истинный предмет конфликта, а Трофим почти наверняка мог назвать тот свой поступок, который так опрометчиво и глупо поставил под угрозу жизнь Афанасия. Штерн неспроста выпустил когти. Накануне бала Трофим пришел к нему в мастерскую, чтобы в последний раз проверить готовый портрет. После дурманного танца, в котором художник принял самое животрепещущее участие, предоставив Трофиму восточный костюм и свое полнейшее обожание, его отношение к цыгану несколько переменилось. Очевидно, позволив Штерну распустить поясок на халате, Трофим одновременно распустил и некий узел, удерживавший самого немца. Штерн принялся откровенно заигрывать с юношей, а двусмысленные шуточки посыпались из него, как из рога изобилия. Трофим понимал, что сам в этом повинен, и поначалу старался вежливо осаждать художника, который, однако, игнорировал любые намеки. Страсть копилась в нем с самого дня знакомства, и он не собирался упускать возможность сблизиться с желанным юношей. Как ни старался Трофим сохранять самообладание, горячая кровь вскипела в минуту, и он не на шутку разозлился. Но и это не остановило Штерна. Бесцеремонно разглядывая Трофима с головы до ног во время рассказа о портрете, он посмел даже облизнуть губы и ухмыльнуться. Именно тогда Трофим потерял терпение. Он подскочил из кресла и, отринув первый порыв к рукоприкладству, избрал более изощренную расплату. Помедлив с минуту, он снял ботинки, после чего направил вожделеющему взору игривые ответные искорки и притронулся к пуговице на своем сюртуке. От неожиданности Штерн запнулся в речи, и эта малейшая оплошность придала Трофиму уверенности. Криво усмехнувшись, он снял сюртук и положил его на подлокотник кресла, а затем, обратившись к Штерну лицом, принялся расстегивать пуговицы на жилете. Каждая пуговка сопровождалась маленьким шагом вперед. Трофим продвигался расслабленно, не спеша. Жилет его мягко опустился на пол, полы рубашки выскользнули из брюк. Штерн затаил дыхание. — В чем дело? — хриплым полушепотом спросил Трофим, прикасаясь к пуговицам рубашки. — Вас что-то смущает, Леопольд? Плавным выразительным движением он оголил крепкие плечи и будто бы невзначай спустил легкую ткань по рукам. Он наслаждался беспомощной агонией Штерна. О, как ненавидел он в ту минуту его одежду вульгарных цветов, его припухлое брюшко, фигурно выстриженную бородку, нелепую любовную жадность в выражении стареющего, уже начавшего обвисать лица. Как много грязи таил в себе этот безобиднейший с виду господин. Его интеллигентность была лишь луковой шелухой, которую Афанасий по наивности души принимал за истину. Но даже не это приводило Трофима в неистовство. Штерн мог сколько угодно отрицать общественные устои, пропагандировать свободную любовь, курить гашиш и называть все это молодостью и искусством. Трофим курил гашиш вместе с ним. Но соблазнять мужа так называемого друга за спиною того самого друга не могло быть названо ничем, кроме подлости. А подлости и скотства Трофим не терпел. Он медленно проскользнул ладонью по своей обнаженной груди и твердому животу и коснулся до пуговицы брюк. Нижнего белья Трофим не носил, а потому брюки свободно опустились по его ногам, и он вышагнул из них с легкой беспечностью. Штерн стоял, окаменев. Полностью обнаженный, Трофим неслышно приблизился к мольберту, позволяя художнику в полной мере насладиться желанным зрелищем, и, остановившись, ядовито прошипел: — Теперь вы можете заменить придуманный образ настоящим в своих поганых фантазиях. Но знайте, майне кляйне шайсе, что это, — он накрыл ладонью пах, — вы никогда не получите. И работа ваша дрянь и никому не нужна. С этими словами, прежде чем Штерн успел хоть раз вдохнуть, Трофим схватил со столика бог весть как случившуюся там банку белил и со всей силы швырнул ее на портрет. Белая волна опрокинулась на холст. Штерн охнул. Банка брякнулась об пол. Глянцевая жидкость потекла поверх красок разводами. Капли забарабанили по паркету. Отступив назад, Трофим удовлетворенно наблюдал, как известь пожирает его цыганское лицо. Штерн беспомощно хватал ртом воздух, прикованный взглядом к разрушенной работе, руки у него тряслись. — Was… Was… Was haben Sie gemacht?! — завизжал он, бросаясь к портрету с бесполезными грязными тряпками. — Не тревожьтесь, ваша память сохранила главное, — с мрачным сарказмом ответил Трофим и быстро прошествовал по студии, собирая свою одежду. Завершив обсуждения дуэли, Афанасий немедленно покинул притихшую танцевальную залу. Никогда прежде его не видели в такой жестокой строгости. Он шагал по анфиладе комнат, игнорируя всех у себя на пути, и не отзывался окликам. Татьяна Илларионовна тщетно пыталась поймать его хоть на короткое прощание. Что творилось с ней в эту минуту! Он шел мимо нее навстречу возможной смерти, а она не могла даже заглянуть ему напоследок в глаза. Каким далеким и мужественным казался он ей теперь, и как отчаянно она его нынче любила! Она бросилась за ним вдогонку, забыв про всякую гордость, но он ее не замечал. Афанасий легко побежал вниз по парадной лестнице, обгоняя неторопливых гостей, которые провожали его любопытными и даже ироничными взорами. Трофим и Савелий все еще сидели на нижней ступени вопреки любым правилам приличия. Первым стремительное приближение заметил Сава. Он вспрыгнул на ноги, словно намереваясь окликнуть графа, но вместо того потянул за собою Трофима. Тот резко обернулся и тотчас ринулся к Афанасию, готовый излиться водопадом совершенно не готовых объяснений. Однако разговор не состоялся: не удостоив Трофима и взглядом, словно он был всего лишь одним из прочих гостей, Афанасий пронесся мимо. Запыхавшаяся Татьяна Илларионовна остановилась подле юношей, и так втроем они пораженно наблюдали за графом, который принял у лакеев пальто, шляпу и трость и скорым шагом вышел из дома. — Идите за ним, Трофим Федорович, бога ради, идите за ним! — взмолилась княгиня, и Трофим, встрепенувшись, тут же бросился вдогонку, точно слова эти толкнули его с лестницы в спину. Сумятица на подъездной дорожке помешала юноше остановить Афанасия, и он нагнал его только у самого экипажа, куда и вспрыгнул следом, поймав чуть не хлопнувшую перед самым носом дверь. Лавров резко отвернул голову к окну. Рухнув на противоположный диван и пытаясь отдышаться, Трофим сумбурно придумывал, с чего начать разговор. Разъяренный и беспощадный, Афанасий был сам на себя не похож. Благородные черты его лица заледенели в надменную маску. От такой резкой перемены к жестокости Трофим стушевался. К счастью, экипаж ждал своей очереди для отъезда, и это позволило юноше собраться с мыслями. Наконец он решился: — Послушай... — Я не хочу тебя видеть, — отрезал Лавров. — Что бы он ни сказал, все было не так. — Ты даже знаешь, о чем шла речь? — Позволь мне объясниться. — Нет. — Прошу тебя, Афанасий! — Это не имеет значения. Завтра я с ним стреляюсь. Сердце у Трофима полетело с горы. — Ты ведь литератор, — упавшим голосом выдохнул он. — Ты даже на охоте в Вершах не стрелял. У него в квартире коллекция оружия. Он каждую неделю стреляет в горах. — Стало быть, когда он меня убьет, сможешь тотчас перепрыгнуть к нему в постель, — Афанасий повернулся, сверкнув голубыми, как льдины, глазами. — Я найму другой экипаж. Развлекайся. И с силой толкнув дверцу, Лавров в один миг выскочил на улицу.