Сборник "Hemerocallis"

Айзен / Она Песня вдохновитель: Birdy - strange birds.

Темная клетка давит на предплечья, сдавливает грудь тяжестью, прутьями незримо впиваясь в ребра, разрывая его на куски, как куча стервятников трепала бы останки мертвой туши, но этого никто не видит, никто кроме крылатой тени, поющий ему ночью колыбельные, благодаря которым он может спать. Несколькими месяцами ранее он так хотел умереть в последней битве, так бездумно бросался на амбразуру, насаживая себя грудью на лезвие меча, чтобы доломать, испепелить, стереть себя из памяти, как ошибочное воспоминание этого мира, но даже тогда его губы украшала лишь усмешка, надменная и высокомерная, чтобы никто не понял, насколько опротивело ему все это. Весь треклятый мир он готов с заливистым смехом на губах послать к чертям, а при возможности к этим самым чертям через Врата Ада самолично проводить, пусть не сомневаются. Только вот он не умер. Проткнутый насквозь, он еще видел все, глотая собственную кровь, смеялся, как дурак, в душе воя от проклятья, что сам на себя возложил. Потому что рана затягивалась, медленно, мучительно, словно шепча: «Ты так просто не умрешь…». «Чертово бессмертие», — думал он раньше, совершенно не испытывая радости от заключения и от того, какое фиаско потерпел в войне, которую сам и начал. Как глупый щенок, а вовсе не умный и хитрый хищник. Сейчас он, как жалкий отголосок самого себя, хотел всего-то малость… Лишь бы сняли цепи. Сорвали печати. Лучше бы убили, чем позволяли наблюдать, как продолжает гнить мир, которому он так и не принес своего лже-спасения. Да ну и пусть, пусть тухнет и разлагается, ему наплевать, лишь бы отпустили еще раз, на волю. Но вместо этого тело лишь изнемогало от боли, а крылатая тень в углу его «камеры» холодными, серыми, как черно-белый лед, глазами будет смотреть на него, зарождая то, от чего он так хотел избавиться. Столь ненавистную жизнь… Иногда казалось, что это крылатое создание послано ему в назидание, но чаще думал о спасении. Не ангел и не бес, прекрасна и ужасна в своем естестве, с трепещущими крыльями. Увидев ее первый раз, он подумал, что сказки о «Смерти» из мира людей не такая уж глупость, не хватало балахона с косой наперевес. Такая сияюще-белая, снежные локоны почти озаряли лунным светом темноту его камеры, какой-то призрачной, живой красотой, которой и коснуться нельзя. Когда ей было совсем скучно, она танцевала, выламывая руки из плечевых суставов, бросаясь на стены, на пол, взлетая к потолку, намурлыкивала под нос какую-то странную, ни на что не похожую мелодию. Словно танец падающей птицы, чудной такой. И он знал, что с ней происходит, но ничего не мог сделать. Не потому что не хотел, а потому что заперт в черной клетке, что никогда не станет ей, такой свободной, домом, как бы она не хотела. Мужчина горько усмехался в разговоре с ней, пытался прогнать однажды, потому что никогда и представить не мог, что поверженный, обращенный в прах враг сможет создать что-то настолько совершенное. И в такие моменты он хотел жить, продолжая выжидать слабину от своего одноглазого «надзирателя», чтобы побольнее ударить его. Она пела ему колыбельные в попытке заполнить его одиночество, утопить его хоть в чем-то, но черные стены все портили, они мешали, ограничивали и его, и ее. Вынуждая подходить совсем близко в попытке коснуться, содрать черные ленты, безуспешно стирая пальцы в кровь. А потом говорить-говорить без умолку о том, что там, в ее серой пустыне со смеющемся месяцем в небе, о том, как мертв его тронный зал теперь в белоснежном замке, о том, что там пусто без него. О том, что ей пусто без него, она не говорила, он останавливал взгляд единственного карего, как горький кофе, глаза, в котором она что-то читала, как в книге. Но что она там видела, он не знал, предполагал, что понимание, а может, его изуродованную душу, выпотрошенную и изувеченную слиянием с Хогьёку. Но даже если и так, почему-то не уходила, этого не понимал. Айзен улыбался уголками рта, когда она что-то читала вслух или спрашивала, а в этот момент где-то внутри он чувствовал что-то такое же похожее в ней. Но отрицал, ссылаясь раз за разом на совершенство ее сущности, пусть и искусственно созданной. И так по кругу, он не птица, но сидит зверем в клетке, а крылатая тень все лезет в его тюрьму, которая так и норовит сломать ее прекрасные, живые крылья, отказываясь уходить, добровольно меняя небо на стены, холодные и совсем не отзывчивые. В которых слово на «лю» звучит хуже проклятья вечного одиночества из-за недостижимости.