Вглядываясь в пустоту

«I can’t pretend. It’s not the end». «Я не в силах притворяться. Это еще не конец». (Billy Lockett — Wide eyed)

*За некоторое время до предыдущих событий*       — Твою мать!.. — прорычал Раф себе под нос, запрокинув голову в сладострастной судороге.       Он долгими часами бродил по улицам города, в попытках прийти в себя. И вернулся в убежище лишь тогда, когда измученное тело стали покидать силы, а солнце полупрозрачными всполохами уже во всю палило над утренним городом, объятым лёгкой туманной дымкой. Будучи в абсолютном раздрае, как внутреннем, так и внешнем, Рафаэль бледной тенью проскользнул в логово, а затем и в пустующий кабинет Донни, оставив на относительно пустом рабочем столе флеш-карту, в качестве пояснения напечатав в открывшемся окне монитора короткое и малосодержательное: «Просмотри. Срочно. Раф». А после, в абсолютной тишине убито прошествовал к своей комнате, сдержанно радуясь тому, что братья и отец не застали его в таком состоянии.       И теперь, запершись в полутёмном помещении, освещённом только чуть помигивающей на потолке тусклой лампочкой, он, изнывая от желания, с каким-то внутренним отчаяньем гладил и сжимал налившийся кровью перевозбуждённый ствол, с трудом сдерживая стоны, рвущиеся наружу сквозь поджатые губы.       Случившееся пару часов ранее в чужой квартире до сих пор казалось чем-то на грани нереального. И хоть он очень отчётливо помнил, что не пил в эти сутки ни капли спиртного, он сам себе казался смертельно пьяным. Пьяным от невыносимо тягучего и до боли порочного животного желания обладать. Целиком и полностью, вопреки чужому мнению и запретам. Зацеловать до боли, оставив на коже недвусмысленное клеймо в виде единственно важного слова — «Мой!».       Лео всегда был до тошноты правильным: что бы он ни делал, что бы не говорил и как бы не поступал. Вылитый Сплинтер Младший, ни больше-ни меньше.       Но не в тот момент.       Таким пылким и развратным, каким Рафаэль узрел бывшего лидера в ту ночь, он точно не видел и возможно уже не увидит брата никогда. Неузнаваемый с этой бледной почти белоснежной кожей, под которой перекатывались плотные жгуты мышц, и такой невыносимо красивый с вороными мягкими волосами. Невероятно сексуальный с сильными длинными ногами, что в экстазе обхватывали его бёдра, притягивая Рафаэля ближе, и хаотично скользившими по его пластрону руками, пока их владелец в неприкрытом наслаждении изгибался и стонал от каждого мимолётного прикосновения под его собственным изнывающим от похоти телом. Такой удивительно чувствительный и податливый, словно бы под этой тонкой бархатной кожей была одна сплошная сеть эрогенных зон, до каждой из которых хотелось дотронуться отдельно, изведать кончиками пальцев, заласкать языком и навсегда впитать в память каждый оттенок красивого мелодичного голоса, оглашавшего погруженную во мрак комнату.       Жаркую картинку в голове удачно дополнял лёгкий запах тела брата, который словно бы всё ещё витал вокруг него, окутав невидимым шлейфом.       Это всё казалось сказочным сном. Слишком прекрасным и горячим, чтобы действительно быть правдой.       Но всё же он знал, что это был далеко не сон. И все, до единого, будь то звуки или прикосновения, ещё так живо хранившиеся в памяти, были более чем реальными.       И это одновременно пугало и приводило к неведомой доселе счастливой эйфории.       Рафаэль, мягко коснувшись головки дрожащего от напряжения члена, протяжно взвыл, до крови закусив нижнюю губу от ужасающе острых ощущений. Всё ещё находясь под впечатлением от содеянного с братом, он всё никак не мог остановиться, в рваном темпе лаская себя в такт сбившемуся жаркому дыханию, подводя себя к краю, но не срываясь. Мягко и тягуче, словно раскатывая мёд на языке, он растягивал неожиданно сочное удовольствие, глядя мутным взглядом в потолок.       Он, словно крохотная веточка, покорный судьбе сгорал в пламени неутолимого и безответного желания, что так давно разгорелось в настоящий пожар в его, как Раф всегда думал, абсолютно бесстрастной душе. И, ярким всполохом отгорев в этом пожаре, Рафаэль безоглядно и навсегда в умиротворённом спокойствии рассеивался в лёгкий пепел на ветру страсти.       Но у всего имелась обратная сторона.       Так, с каждым движением по ноющему органу, Раф, разгораясь похотью, топил своё сознание в неутолимом самобичевании, впервые так сильно возненавидев свою несдержанность. И одновременно, вопреки собственным горьким сожалениям, столь люто и сильно возжелав продолжения того, на что он, спустя столько лет безнадёжных и глупых мечтаний, осмелился пойти.       В самый пик наслаждения, когда перед глазами столь ясно встал облик разгорячённого и поглощённого страстью брата, мысли, словно раскалённой сталью, обожгли собственные отчаянные слова, что он, с болью на сердце, кинул в ту роковую беседу Сплинтеру…       «Что вы хотите услышать от меня, отец?»       Ниндзя, дрожа всем телом, судорожно выдохнул, балансируя на тонкой грани между давящими воспоминаниями и шаткой реальностью.       «Хотите, чтобы я сказал о том, что испытываю вину перед Лео гораздо дольше, чем вы думаете? Сказать, что всему причина — те абсолютно неправильные чувства к нему, да?! Или, может, как сильно я ненавижу себя за то, что не могу просто о них забыть и вынужден каждый день врать и себе, и ему прямо в лицо?!»       На этой горькой ноте Раф закатил глаза в накрывшей его волне оргазма и без единого звука, с широко раскрытым в экстазе ртом, тяжело и тягуче кончил в крепко сжатый кулак. Но вместо ожидаемого удовлетворения, он почти физически почувствовал, как в груди расцвёл алый цветок боли, а вслед за ним ожидаемо вернулись бесконечные разочарование и ненависть.       К самому себе.       Подождав, когда тело отпустит тягучая послеоргазменная судорога, он вытер лежащим неподалёку полотенцем испачканную в сперме руку и пластрон, и, поднявшись с панциря, некоторое время сидел на краю гамака, предаваясь собственным, хаотично возникавшим мыслям.       И с каждой минутой в его душе всё сильнее крепла мысль о том, что ему стоило и дальше врать. Просто оттолкнуть Лео от себя, как он это делал на протяжение долгих лет, пусть разум и сердце с телом страстно желали ровно противоположного.       Но он не смог.       Не сумел, так глупо соблазнившись возможностью.       Теперь же, всё что ему оставалось — это неумело молиться несуществующим богам в несбыточной надежде, что он сможет забыть о том кратком сладостном миге, в котором этот несносный любитель нудных лекций об ответственности и долбанного кодекса бусидо безраздельно принадлежал только ему одному. И, вновь равнодушно заперев в ледяную клетку неправильные чувства и желания, продолжать заниматься любовью со своими мечтами в тёмном промозглом одиночестве.       С этим, он снова лёг на гамак и, вслушавшись в его тихий скрип, попытался прогнать сном все эти размышления прочь, забывшись наполненными спасительной пустотой ночными грёзами. Но прошёл час-другой, а сон так и не наступил, даже при том, что этой ночью он так и не сомкнул глаз ни на мгновенье и пробежал практически половину Нью-Йорка. Поэтому, спустя ещё час попыток заснуть, он, в порыве внезапной злости вскочил на ноги, коротко рыкнув. Не зная, куда выместить злобу и всё ещё одолевавшее его возбуждение, Раф, наскоро сумев привести себя в порядок, вышел из комнаты, направившись в додзё, где его ожидал ко всему готовый и, что только радовало, молчаливый соперник — боксёрская груша, висевшая в дальнем углу.       Встав в стойку перед целью, Раф, выдохнув, начал осыпать ни в чём не повинную грушу градом ударов. И с каждым новым хуком или свингом, приходившемся на неподатливый бок, он ощущал себя, пусть чуточку, но лучше, отдаваясь приятной тянущей боли в костяшках в момент атаки, от которой увесистая груша отлетала от него на метр, чтобы вновь вернуться за следующей порцией. Тренировочный зал наполнял привычный звук глухих ударов и это почти походило на обычную каждодневную тренировку, заставляя на время отвлечься от той бури, что бушевала внутри.       Но где-то рядом со входом в додзё послышался отзвук шагов и всё поверхностное впечатление рассыпалось в пух и прах. Раф, перестав осыпать «противника» ударами и остановив раскачивающийся на цепи мешок, перевёл дыхание и, будто бы невзначай, бросил взгляд на мелькнувшего в проёме двери брата в оранжевой повязке.       И почему-то, даже осознав на что добровольно идёт, окликнул его.       — Хэй, Майки! — крикнул он вдогонку почти скрывшемуся из виду Микеланджело.       Тот, замерев от неожиданности, спустя мгновение вернулся на пару шагов назад, снова оказавшись в дверном проёме, и с вопросом взглянул на старшего, стоявшего подле чуть покачивающейся после ударов груши.       — Чего тебе? — озадаченно сказал весельчак, настороженно глядя на Рафаэля, явно ожидая очередного подвоха.       Слишком серьёзно глядя. Слишком, для того, кто всегда был и оставался душой их компании, её самой яркой и по-детски непосредственной частью.       Отчего-то Рафаэлю, который больше всего терпеть не мог всех этих шуточек младшего, в лучшем случае хмуро язвив в ответ на очередную глупую выходку, теперь так невыносимо хотелось стереть с лица Майки эту несвойственную серьёзность и вновь услышать прежний заливистый смех.       Всё и так было гаже некуда. И он не был намерен смотреть, как всё становится ещё хуже, меняя его близких, разрушая всё, что с таким трудом было восстановлено после возвращения Лео из центральной Америки.       Да, с Леонардо ситуация обстояла сложнее. Намного. Уходя своими корнями вглубь прошлых лет.       Но Майки тоже был его семьёй. Самой светлой её частью. И не младшему расплачиваться за его, Рафа, ошибки. Раз уж он теперь лидер…       — Как насчёт совместной тренировки? — буднично спросил он, стараясь скрыть фальшь в собственном голосе.       Майк, сухо улыбнувшись, как-то тяжело выдохнул в сторону, качая головой.       — Не сейчас, Раф, — уже собираясь снова уйти, откликнулся на это шутник, отмахнувшись от предложения.       Реакция Майки была ожидаемой, хотя это никак не убавило горечи сожаления, что травило душу темпераментного.       — Что, боишься огрести? — словно бы невзначай проронил колкую фразу старший в спину уходящему брату.       От этих слов Майк заметно вздрогнул, развернувшись и одарив саеносца полным злости взглядом. А Раф, словно бы и не замечая этого, лишь тихо радовался, что глаза брата, до того выражавшие лишь холодное безучастие, вспыхнули, наконец-то наполняясь живыми эмоциями.       — Неужели победа над Лео вскружила голову? — продолжил давить носитель алой повязки, ухмыляясь.       Он сам не понимает зачем это делает. Зачем провоцирует, злит, мучает горькими словами, идущими из раненого отстранённостью близких сердца…       Быть может, потому что он слишком устал видеть эти ненавистные отчуждённые взгляды, что у Леонардо, что у Донни… И, что казалось самым диким, у Майки.       Просто не было уже сил чувствовать это почти физически ощутимое осуждение, просачивающееся под кожу стаей ядовитых змей.       — Что ты несёшь, придурок? — раздражённо зашипел Микеланджело, проходя вглубь зала, и медленно направляясь к Рафу, предостерегающе держа одну из рук на заткнутых за пояс нунчаках.       — Говорю, что кишка у тебя тонка, — поставил решительный штрих в сложившейся обстановке Рафаэль. — Даже вызов принять можешь только под нажимом, слабак.       Как он и предполагал, Майк с лёгкостью сорвался, поведясь на столь очевидную провокацию, и с яростным кличем бросился на брата, с размаху впечатав кулак тому в лицо. Рафаэль даже глазом не успел моргнуть как влетел панцирем в твердый бок груши позади него, оглушённый ожидаемой, но оказавшейся неожиданно настолько сильной атакой. Не успев прийти в себя, и всё ещё видя перед глазами мутную пелену, старший выставил блок из рук, спасаясь от сыпавшихся один за другим ударов, на которые не скупился доведённый Рафом же до белого каления брат.       А Раф, стойко терпя это, даже и не думал отвечать, лишь по возможности защищаясь, пережидая, когда утихнет смерч боли в сердце младшего.       Получив в какой-то момент, ловко прошедший сквозь его барьер из рук, апперкот, Рафаэль, услышав, как с каждой секундой всё сильнее нарастал звон в ушах от не прерывавшихся атак, оказался на полу, прижатый к нему усевшимся сверху Микеланджело. Тот, всё ещё не придя в себя, продолжил безжалостно наносит удары по его лицу, словно бы он тем самым пытался унять безудержные противоречивые чувства, разрывающие его сердце и селившие в нём смуту.       Отчего-то Раф почти не ощущал боли. Он, свободно раскинув руки, лишь лежал, с удивительной даже для него самого покорностью подставляясь гневу, почувствовав лишь, как лицо под кожей словно бы превращалось с каждым наносимым ударом в бесчувственный камень.       Но вдруг…       Перед глазами на секунду потемнело. В воздух брызнуло что-то горячее и маслянисто-жидкое, испачкав костяшки носителя нунчак красным. А после губы, скулы и нос обожгло резкой болью, как огнём…       Саеносец, пожевав кровоточащими разбитыми губами, как-то отстранённо испробовал на них железистый привкус собственной крови и медленно перевёл взгляд на поражённо замершего над ним Майки, с абсолютно нечитаемым выражением в ярко-голубых глазах.       — Что?.. — прохрипел Раф, когда молчание начало затягиваться и, приподнявшись на локтях, добавил: — Полегчало?       Микеланджело, нахмурившись, вытер тыльной стороной ладони выступившую на лбу испарину.       — Отчасти, — тихо ответил он и резко поднялся с Рафаэля, отвернув взгляд.       Раф, досадливо ударив кулаком по полу, в одно слитное движение поднялся на ноги следом, бесстрастно пощупав пальцами отдававшуюся тупой болью челюсть.       — Бля, да прости уже! — резко выпалил тот, прежде чем Майки покинул додзё. — Что мне ещё сделать? Сказать, что ты прав, а я — кретин? Да пожалуйста! Доволен?! Поэтому перестань себя винить в том, что сделал я!       Майк, безрадостно вздохнув, посмотрел на брата бесконечно долгим пытливым взглядом, будто пытаясь заглянуть тому в душу.       — Господи, да мне это не важно. Уже не важно, Раф, — покачал головой он, слабо улыбнувшись и параллельно стерев с рук кровь Рафаэля. — Просто впредь советуйся с нами, прежде чем вот так делать из кого-то козла отпущения в своих безумных выходках.       Раф, принимая этот удар, ответил брату полным раскаянья взглядом, с трудом подбирая нужные слова. И наконец выдавая сформировавшуюся мысль:       — Я его верну, Майки. Обещаю, всё станет как прежде. Но пока ему нельзя…       — И снова-здорово! — невольно перебил его брат, — Ты себя хоть слышишь? Снова включаешь свой режим одиночки и опять стремишься всё делать без нас! Без Лео, без Донни и меня. Когда же, чувак, до тебя дойдёт, что мы твоя семья, а не просто балласт?!       — Майк…       — Да что ж вы так шумите-то с утра пораньше? — вклинился в их «беседу» Донателло, стоявший в дверном проёме, внимательно оглядывая братьев. — Не успели проснуться, называется, а уже подняли на уши всё логово. Я работать нормально не могу.       — И тебе утра, Донни, — поздоровался Майк, мгновенно меняясь в лице и пряча от Дона руку со сбитыми в кровь костяшками. — Звиняй за шум, мы просто тренировались.       — Ага. Я вижу, — хмыкнул мозг их команды, со смесью задумчивости и веселья оглядывая изрядно потрёпанно выглядящих братьев, а потом обратился к Рафаэлю с протянутым сотовым: — Раф, будь так любезен подойди к телефону. Немедленно. А ты, — взгляд Дона упал уже на Майки. — Живо со мной, у меня к тебе поручение.       — Лады, — пожал плечами владелец рыжей повязки, вскользь взглянув на Рафа и сразу же подойдя к Донателло, который тут же бегло начал с ним о чём-то говорить.       — Хей, погоди, Дон! — наконец отойдя от первоначального удивления по поводу данной новости, окликнул умника Раф, озадачившись. — Кто там ещё звонит?       Но он уже знал. Прекрасно знал кто именно это может быть, ещё до того, как прозвучал ответ.       — Лео ждёт на проводе, — Донни кинул через плечо коммуникатор, так и не дождавшись, когда старший подойдет к нему за сотовым и скрылся вместе с Майки за поворотом. И когда телефон оказался в руках, Рафаэль ясно ощутил, как всё внутри сжалось в тугой ком от чёткого осознания всей ситуации, которая неумолимо настигала его, как морская волна накатывает на песчаный берег.       И когда братья ушли, он снова впал в ступор на долгие мгновения, испытывая лишь бесконечное чувство падения в неизвестность. Однако, пробыв в этом состоянии с минуту, он всё же взял свою голову под контроль и резко вырвал себя из омута мыслей, вернувшись в реальность только после отзвучавшего откуда-то из коридора ироничного оклика Майка:       — Удачи, бро!       Он, потерев всё ещё саднящую от тянущей боли скулу большим пальцем, перевёл дыхание.       Кажется, мир был намерен выплатить ему сегодня всё то невезение списком, что задолжал ему за прошедшие счастливые годы, обрушившись на его голову одним единственным звонком, который сейчас был подобен билету в один конец до его личного ада из ещё вполне свежих воспоминаний.       Внутренне предполагая самый худший из всех вариантов развития событий и всех возможных туманных и не очень причин почему Леонардо желал с ним поговорить, особенно учитывая вчерашние события, темперамент со вздохом взглянул на мерцающий экран, прочитав высветившееся на нём имя О’Нил, а потом, потупив взгляд, приложил к уху трубку, выдав на выдохе:       — Слушаю.       — Раф? — спустя мгновение раздалось в динамике, и сердце Рафаэля невольно пропустило удар. — Это ты?       — Да.       После этого с обеих концов провода повисло обоюдное до странности напряжённое молчание, от давления которого избавил своевременный вопрос Рафа, сказанный подчёркнуто сухим тоном:       — Что хотел?       — Видел новости?       — Ты про Кайли? Да, я в курсе.       Раф безрадостно выдохнул, вспоминая увиденное им лишь издалека место преступления, пока ещё был в городе, и пытался тем самым больше отвлечься от собственных раздирающих переживай, чем действительно что-то расследуя в поисках ответов.       Хотя он соврал бы, если бы сказал, что вовсе не следовал своей самой важной намеченной цели — найти связь между горе-журналисткой и загадочной дамочкой-мутантом из самой Японии.       — Эйприл сказала, что вчера ты следил за ней в клубе, в котором мы были, — тем временем оттарабанил бывший лидер. — И наткнулся на футовцев. Что ты ещё выяснил и где взял информацию о её местонахождении?       Рафаэль смог более-менее свободно выдохнуть, отвлекаясь на то, что их разговор приобрёл сугубо деловой характер, вопреки всем его опасениям.       — Ну… выяснил я не так много, часть инфы официальная, её в любой газетёнке или сайте найти можно, другая часть шифрованная, из полузаброшенного склада Футов, её я отдал Дону на проверку… — он остановился, присев на скамью, а потом более раздражённо добавил: — Вчера на вечере Караи свалила снова, так толком ничего и не сказав. Разве что обронила фразу про нанимателя, посоветовав с ним не связываться. Типично.       И эти фразы с обсуждением деталей расследования… Они казались такими….       — Я думал, ты за ней погонишься, даже несмотря на гостей… Не похоже на тебя, стоять в стороне, — с некоторым удивлением протянул Леонардо.       Правильными.       — На то были причины… — уклончиво произнёс саеносец, вспомнив об увиденной за клубом картине и в который раз поймав себя на только сильнее разгоравшейся дикой ревности. — Сейчас я жалею, что не сделал так. Задолбался бегать за этой вертлявой ведьмой.       Наполненными приятной обыденностью…       — Напротив. Хорошо, что ты не стал, — хмыкнул парень на том конце линии. — Так бы точно засветился.       … словно бы они снова вернулись к прежней жизни, где он, Раф, просто вспыльчивый и запутавшийся в собственных эмоциях младший брат, а Лео — вновь их занудливый, но верный лидер, в очередной раз отчитывающий его в своей непревзойдённой, но отчего-то не менее милой манере.       А значит…       — Ха, ты, кажется, забыл, кто из нас гроза всех ночных мошенников в Нью-Йорке, брат, — невольно улыбнулся Рафаэль, почему-то ощутив, как внутри что-то ломается с надрывным треском.       …он действительно не помнит?       Темперамент сглотнул, переводя дыхание. Сгорая от противоречивого желания того, чтобы это всё не закончилось вот так, оставшись лишь призрачными тенями ушедшей реальности в его голове. Чтобы не он один жил с этим адовым осознанием того, что уже никогда не произойдёт. С этими воспоминаниями об их близости. И этими гадскими чувствами.       — У меня возникает стойкое ощущение, что нужно было сделать тебя лидером уже давно, — вдруг вырывали его из мыслей неожиданные слова, заставив отвлечься. — Ты прямо шёлковым стал. Возвращаешься, когда обещал, не грызёшься в разговорах со мной, охотно сотрудничаешь с Донни…       Рафу с трудом удалось заставить себя изобразить усмешку, пряча за ней подавленность…       И невольное удивление этим внезапным и незнакомым ноткам в голосе Лео.       — Не обольщайся. Вот вернёшь прежнюю форму — и всё станет как было, — больше убеждая в правдивости этих слов себя, чем Леонардо, сказал Раф, теребя в руках повязку старшего. — Обещаю, ты ещё у меня взвоешь.       Казалось бы, после этого могла бы последовать какая-нибудь очередная колкость от брата, но тот и здесь умудрился его удивить, задав один единственный вопрос, который уже сам по себе был и ответом:       — Это ведь был ты в переулке, так?       Раф, нервно облизнув губы, на мгновение отвёл телефон в сторону, а потом, собравшись с мыслями, ответил, как можно равнодушнее:       — Если ты на счёт твоего приватного «разговора» с ходячей мишенью для Футов, то я не видел ничего, что можно было бы отнести к делу.       — Послушай… — вероятно всё равно услышав за его безэмоциональностью очень многое, начал говорить Лео.       — Неважно, можешь не объяснять, — поспешно остановил брата Рафаэль, не желая слышать повторно объяснения от Лео, а вместо этого снова переведя разговор к общему делу: — Что накопал?       — Узнаешь у Донни. Я рассказал ему об информации, которую получил.       — Славно.       После этого в динамике воцарилось молчание. И Рафаэль, чётко слыша, как громко стучит в тишине собственное сердце, всё не решался его нарушить, словно боясь разрушить одним только словом натянутое как струна спокойствие, грозившее разорваться в любой момент.       — Эм… Раф… — наконец раздалось очень тихое из недр телефона, заставив темперамента навострить слух, чтобы услышать каждое слово. — Мы ведь вчера… уже говорили об этом, верно? Позже у Эйприл в квартире.       Этот вопрос, подобно катализатору, заставил всплыть на поверхность все те моменты ночи. Все до единого, заставляя только-только успокоившееся тело снова покрыться сладостными мурашками.       Блять, да он просто конченый урод и извращенец, раз думает об этом именно сейчас.       Сейчас, когда объект всех его мыслей и желаний находится по другую сторону сотовой линии.       — Типа того, — аккуратно подбирая слова, ответил Рафаэль, после чего настороженно спросил: — А ты, видимо, не особо помнишь что-то? Не удивлён.       — Вообще, смутно что-то всплывает, — поднимая в душе младшего целую волну липкого ужаса, произнёс на это Леонардо. — А так в воспоминаниях словно сплошной чёрный провал. И голова болит страшно. Кажется, я больше в жизни не выпью и капли спиртного…       Рафаэль, тихо радуясь последним новостям, нервно усмехнулся.       — Хах, не зарекайся, брат. Все так сначала говорят. А через месяц на зубок помнят пропорции любимого коктейля, — в попытке снова перевести тему с этого разговора, слишком обыденно выдал Рафаэль.       Но мир словно бы издевался над ним. Стоило только подумать об очередном бегстве от всего, как судьба вновь начала вмешиваться в его жизнь, ставя перед выбором. И словно бы говоря устами старшего, что только сильнее мучило…       — Так мы говорили… о чём-нибудь важном? — прозвучали слова подобные самому яростному грому посреди бури.       Вселенная словно бы давала ему шанс. Возможность сказать всё и разделить бремя чувств, чтобы не нести его одному.       Как он и хотел.       Всегда.       Но это…       — Да не особо. Ты был в стельку. Так что разговором это можно назвать… с натяжкой.       …было бы верхом эгоизма.       — А-а. Вот как… — с какой-то странной эмоцией в голосе прозвучал ответ мечника.       А Раф, не жалея об упущенном, решил, что вместо этого сделает кое-что другое. То, что сейчас было куда важнее.       — Слушай, Лео… — до скрипа сжав сильными пальцами устройство, начал Раф. — Прости за то, что произошло.       Рафаэль, конечно, не видел лица Леонардо, но уже практически чувствовал в этом тяжёлом дыхании лёгкие отголоски волнения и растерянности.       — О чём ты? — недоумевающе спросил брат, сбиваясь.       — Я про драку с Майки, — коротко пояснил Рафаэль.       — А-а. Ясно… — выдал старший, словно бы ожидал услышать совершенно другой ответ. — Забудь, я знаю, что ты действовал из лучших побуждений.       Но Рафаэль, будто бы и не слышал его и вместо того, чтобы ответить на эту фразу, с пробившейся в голос обеспокоенностью, произнёс в трубку имя брата:       — Леонардо.       — Что? — отозвался тот.       — Я не хочу, чтобы с тобой ещё что-нибудь приключилось, — честно признался темперамент. — Не глупи, понял?       В трубке неожиданно послышался довольно приятный мягкий смех Лео, но не без некоторой усталости в голосе.       — Отлично, теперь это ты читаешь мне нотации. Докатился, — и в этом ответе саеносцу виделась лёгкая полуулыбка старшего, которая иногда вспыхивала на его губах, и которую он всегда так любил.       — Наконец-то имею право вправлять мозги святому Лео, — невольно тоже улыбнулся Раф. — Есть всё же в статусе лидера неплохие плюсы.       — Тебе идёт эта роль, — беззлобно усмехнулся старший, и Раф невольно вздрогнул от осознания того, что именно тот сказал.       Эти слова как скальпелем резанули слух. Словно бы Лео уже и не надеялся, что может быть иначе…       Не надеялся.       И не верил.       — Тебе… ещё что-то нужно? — отгоняя от себя прочь подобные мысли, спросил Рафаэль.       — А? Нет. Ничего, — словно тоже выйдя из собственных размышлений, поспешно сказал бывший лидер. — Свяжитесь, если что накопаете там ещё.       — Ладно, — согласился Раф. — Пока.       — До встречи.       В трубке послышались гудки и Рафаэль, наконец, сумев выдохнуть, взглянул на погасший сотовый в глубокой задумчивости. Когда как в голове словно клеймо, выжженное на живую изнутри черепа, горела одна единственная болезненная мысль.       «Он не знает».       И всё же… наверное, это к лучшему. То, что между ними словно бы и не было этого секрета. И пусть, что ему придётся с этим жить. Теперь ничего уже не изменишь. Пусть. Так пусть всё будет так…       И будь всё проклято.