Ненавижу тебя...

Что-то изменилось в окружающей обстановке. Ставшая такой уютной темнота внезапно наполнилась опасной тишиной. Полубессознательная дремота слетела, словно и не было ее вовсе. Что случилось? Гул мотора, сопровождающийся тихой вибрацией, стих. Сердце тревожно занялось. Но в этот раз я начеку. Я понимаю, что вляпался по самое не балуйся. И, возможно, от моей реакции зависит моя судьба. Хлопает дверца… Машина слегка качнулась… Багажник распахивается… Но я ничего не вижу. На голове… Повязка? Мешок? Плотная ткань не пропускает свет, вокруг по-прежнему темно. Мычу протестующие. Губы склеены. Когда? Не понимаю. По ощущениям я все время был на тонкой грани сознания. Слепо кручу головой, прислушиваясь, трусь о плечо, сдирая помеху. Но со мной не церемонятся. Рывком выдергивают из тесного, но ставшего вполне безопасным багажника, в неизведанное тревожное пространство. Ледяной воздух моментально вымораживает влажную одежду, забирая крохи тепла, собранные с таким трудом. На загривок ложится рука — давит, задавая направление. Тихий шелест замка… Дверь открывается почти бесшумно. Толчок вынуждает идти дальше… Тепло нежно обнимает уставшее тело… Это наслаждение — почувствовать живое тепло дома после злого декабрьского мороза. Дальше… Стиснув пальцы на загривке, вжимают лицом в стену. Ноги широко раздвигают коленом. Глупо, как в полицейских сериалах. Снова звук открываемого замка… На этот раз дверь отворяется тяжело, с тихим вредным скрипом. Чужие руки касаются ладоней, заставляя вздрогнуть. Не могу сдержать облегченного вздоха, когда холодный браслет наручников расстегивается с едва слышным щелчком. Снова рука на предплечье подталкивает в сторону: — Ступеньки… — безразличный голос звучит глухо. Зависаю на мгновенье, пытаясь нащупать невидимую опору. Видимо, похитителю надоело ждать: толчок в спину — и с грохотом качусь по выступам в неизвестность. Лестница низкая: всего несколько ступенек. Стена выбивает дух, плечо, которым я со всего размаха влетел в каменную преграду, озаряет вспышкой боли. Сверху мягким невидимым крылом опускается что-то. Истерически ощупываю лицо, сдирая плотный мешок, нахлобученный на голову.

***

Прямоугольник оранжевого света тянется к самым ногам. Темный силуэт, очерченный светом, неподвижен. Словно оживший осколок тьмы. Застываем друг напротив друга. С тихим скрипом дверь глухо закрывается. Туго проворачивается тяжелый замок — и тишина… Замираю, сдерживая учащенное дыхание, пытаясь услышать хоть малейший шорох. Кругом теплый и влажный воздух — и больше ничего. Темень настолько плотная, что кажется живой. Клубится вокруг меня, собираясь водоворотами. Пальцы дрожат — никак не подцепить кончик скотча, плотно склеившего рот. — Черт, черт, черт… — мычу зло. Плотная липкая полоска, кажется, вклеилась намертво в разбитые губы. Отдирается с трудом, местами вместе с кожей. Больно. Звуки моей возни испуганно жмутся в темных углах. — Эй, — неуверенно зову в темноту. — Эй, — перекрикиваю ехидное эхо. Какая глупость. Зачем все это? Этот подвал. Тьма. Напугать? Хорошо, я испуган. Что дальше? Поднимаюсь и иду вперед, неуверенно переставляя ноги, слепо выставив руки. А вот и лестница: упираюсь, пребольно ударившись большим пальцем разутой ноги. Чертыхаюсь тихо. Раз ступенька, два, три, четыре, пять… — Вышел зайчик погулять, — добавляю, не сдержавшись, слова детской считалочки. Касаюсь тяжелой металлической двери раскрытой ладонью. — Эй, — стучу костяшками пальцев, как мне кажется, вполне деликатно. — Эй, — стучу кулаками. Поворачиваюсь и в злости луплю единственным ботинком, издавая невероятный грохот. Никакой реакции: или мой пленитель глухой, или его нет дома. Скольжу по двери, садясь на пол и обхватывая голову руками. Что дальше? Плана «Б» у меня нет. Сдохнуть в этом подвале? Сейчас он уедет на недельку или на пару месяцев, а я, постепенно сходя с ума, сдохну от голода и жажды. А когда он приедет, весной, например, все, что ему останется сделать, это закопать мой полуразложившийся труп где-нибудь на огороде. Чтобы урожай был побогаче, на органических-то отходах. — Бр-р-р, — фантазия, подпитавшись адреналиновым коктейлем, все еще кипящем в крови, слишком ярко обрисовала картинку. Нет, этого не может быть. Меня обязательно найдут. С детских пор знаю точно: выход есть всегда. В конце концов, я еще жив, а это, судя по обстоятельствам, немалое достижение. Следовательно, надо найти его. Не бывает же так, чтобы человек пропал во время празднования Нового года, оставив свою одежду, телефон, портмоне, наконец. Настюха обязательно поднимет шум, а у нее такой характер, что ого-го! Не стой на пути! И потом, там же на задворках труп — полиция обязательно заинтересуется его происхождением. И камеры! Там обязательно должно быть видеонаблюдение. Во всех этих барах, ресторанах установлены камеры, которые отслеживают приход персонала, приезд машины с продуктами. Они обязательно просмотрят записи и увидят и наркомана Семушку, и Дмитрича. А значит, обязательно выйдут на этого… кем бы он ни был. Следовательно, надо ждать. Не сдаваться, не раскисать, а ждать. Успокоив себя такими рассуждениями, пробираюсь аккуратно в противоположную сторону, прямо туда, где упал. Нога натыкается на что-то мягкое. Так и есть: нащупываю флисовый плед. Это еще одно доказательство: стало быть, он не собирается убивать меня. По крайней мере сразу. Кутаюсь поспешно: в холодном багажнике так и не удалось согреться. Чувство, будто глубоко в груди осталась глыба льда. Ложусь прямо на пол, собираясь в плотный клубок, накрывшись пледом, закрываю глаза. Надо отдохнуть. Сил совсем нет. Холод выходит мелкой дрожью, но усталость все же берет свое — и я засыпаю.

***

Сколько я проспал, не знаю. Может, час, может, два, может, сутки. Абсолютная темнота не позволяет сориентироваться во времени, но по сердитому урчанию живота, которое, собственно говоря, и разбудило меня, могу сделать вывод, что от последнего приема пищи прошли сутки-полтора. Бездействие убивает. Надо делать хоть что-то, чтобы не сойти с ума. Оставляю плед как маячок и, касаясь левой рукой стены, прихрамывая на разутую ногу, иду обследовать помещение. По ощущениям — обыкновенный подвал, под ногами — бетонный пол. Кольцо наручников, так и болтающееся на руке, мерно позвякивает о кирпичные стены. Квадратное помещение двадцать на двадцать шагов, лишь неширокий перпендикулярный коридор напротив двери, в который я попал, скатившись с лестницы. За ним явно что-то находится: мне удалось нащупать запертую дверь. Больше ничего. Пустота. Влажный подвал загородного дома. Повезло, что теплый. Вернувшись к пледу, снова опускаюсь на пол. Что дальше? Как долго мне здесь сидеть? Снимаю одинокий ботинок с ноги: все равно согреть он не может, а передвигаться, прихрамывая, неудобно. Как глупо. Купил пару лет назад. Добротные, удобные, дорогие. Берег, надевал только по праздникам… Куда теперь носить? На тот свет? Ботинок с грохотом врезается в железную дверь: — Сволочи! Что я вам сделал? — ору в темноту. Зачем я вообще туда поперся? Никогда не любил корпоративы. И никогда туда не ходил, ссылаясь на самочувствие, занятость и другие бездоказательные факторы. Настюха все нервы измотала: — Мы никуда не ходим, я совсем погрязла в работе и быту. Чувствую себя никому не нужной столетней мымрой. Мне некуда надеть мое новое платье… — и так на протяжении пары недель. Умеет она задать тон. С раздражением вспоминаю психическую атаку, тщательно спланированную и с блеском исполненную. Мы давно живем вместе, и она прекрасно знает, куда надавить, чтобы добиться своего. Как было не согласиться? Благо коллектив у нас маленький и мы, рассудив здраво, решили отмечать не в ресторане, а пошли в уютный бар неподалеку. Да и праздник почти удался. Было не так, чтобы весело, но вполне терпимо, до того момента, как я пошел покурить. Вот уж воистину — курение убивает! Сам не могу объяснить себе, что меня дернуло пойти по тусклому проходу черного хода: то ли раздражение на Настю, которая демонстративно клеилась к Димону, отыгрывая утреннюю ссору, то ли алкогольные пары, ударившие в голову. Захотелось покурить, но не в тесном туалете и не возле парадного входа в компании таких же страдальцев, глотающих табачный дым вперемешку с парковочным от расположенной чересчур близко стоянки, а в тишине и одиночестве. Взять пятиминутный перерыв от шума компаний и музыки. И, увидев приоткрытый служебный проход, я, не думая, шагнул в освещенное тусклым светом узкое нутро. Давно не испытывал таких чувств. Еще будучи подростком не мог пройти мимо зовущих своей таинственностью и непостижимостью приоткрытых дверей. Была у меня такая страсть: я заходил во все приоткрытые двери, и не важно, куда они меня заносили: в грязный подъезд, воняющий кошками и безысходностью, сверкающий огнями дорогущий ресторан или темную подворотню. Вот и сейчас, задумчиво крутя сигарету между пальцами, скользнул следом за официантом в не успевшую закрыться дверь и, сдерживая шаг, медленно пошел по узкому коридору. Ничего особенного, конечно, я не увидел: заурядный задний ход обычного бара. Широкая дверь на склад, куда шмыгнул молодой официант, следом дверь комнатки отдыха, откуда слышался гул голосов и тянуло запахом крепкого кофе. И тяжелая входная дверь в черную предновогоднюю ночь. А что, собственно говоря, я там ожидал увидеть? Сам не знаю. Темный тупиковый закоулок. Узкий и грязный. Растерзанный, замешанный в черную мазутную кашу снег. Пара грязных мусорных баков. Такие же — чуть дальше, возле другой черной двери, принадлежащей соседнему ресторанчику. Ничего особенного. Курил по-быстрому, стараясь не смотреть на грязь вокруг, ругаясь на себя за беспечность: было холодно, но куртку я не надел, а дверь, как назло, захлопнулась, щелкнув издевательски защелкой — придется обходить дом вокруг и опять заходить с парадного. Повезет, если там не будет решетки в узкой арке, перекрывающий закоулок. И все закончилось бы хорошо, если бы не тихий вскрик. Я даже не понял, что это: мне показалось, кошка жалостливо мяукнула. Но так тревожно прозвучал звук, что, невольно ежась и дрожа от холода, вцепившись губами в сигарету как в единственный источник тепла, я шагнул, чтобы заглянуть за мусорный бачок. И онемел, глядя, как прямо на снегу двое парней занимаются гнусным, противоестественным делом. Не знаю, что меня поразило больше: жалкая фигура нижнего, грязные пятна на снегу рядом с ними или четкая картинка голой задницы, в которую методично погружался и снова практически полностью появлялся из нее красный, блестящий в тусклом свете фонаря член.

***

— Черт, — меня передергивает от этих воспоминаний, — уроды… Вскакиваю от избытка эмоций, снова прохожу по периметру, а потом, с замиранием сердца нащупывая свой путь ногой, по диагонали. Зачем я поперся туда? Почему так произошло? Почему со мной? Не могу избавиться от навязчивых вопросов. Я по жизни спокойный и даже скучный человек. Как говорит моя Настюха: «Май, ты классный, но чересчур осторожный». И она права. Наверное, я немного ненормален. Я не смотрю телевизор и не слушаю новостей. Я не перехожу улицу на красный свет и, даже переходя на зеленый, внимательно смотрю по сторонам. Я не гуляю ночами. Не хожу в клубы. Не пью. Не общаюсь с придурками, принципиально игнорируя этот тип людей. А когда, забивая запрос в поисковой строке Яндекса, невольно просматриваю первые строки новостного блока, мне становится страшно. Каждый день — убийства, драки, воровство, предательства и самоубийства. Мир сошел с ума, а мы не замечаем этого, спрятавшись каждый в свою скорлупу. Поэтому я соблюдаю осторожность. Однажды уже давал себе зарок никуда не вмешиваться: после того, как, будучи еще молодым и наивным, полез заступаться за слабого, который потом, внезапно объединившись со своими обидчиками, беснуясь и матерясь, так отделал меня, что я оказался на больничной койке с пробитой головой, двумя сломанными ребрами, многочисленными ушибами и шрамом через всю грудь. Но почему сейчас не ушел? Почему не отошел тихонько в сторону, не отвел взора. Не смог? — Вот и сиди теперь, — задумавшись, говорю вслух. Страшно подумать, чем может закончиться мое нынешнее заступничество. Опять встаю и пробираюсь в темноте к лестнице. Громко пыхчу, нащупывая свой ботинок, и, крепко зажав его в руке, начинаю методично долбить в дверь. — Сука! Открой! Что тебе от меня надо, ублюдок?! — и так, пока не иссякли силы. Только реакции — ноль. Неужели он уехал? Дело — табак! Желудок уже не дергается спазмами, будто смирившись с жестокой действительностью, но пересохшее горло саднит все сильнее. Сейчас моя главная проблема — жажда. Сколько человек может без воды? Судорожно вспоминаю школьный курс биологии. Трое, пятеро суток? Тогда полиции надо поторопиться, или они обнаружат мой иссохший труп. Снова хожу по своей камере: уже смело, не опасаясь споткнуться или заблудиться. Не настолько она велика. Просто сидеть не остается никаких сил. Я прошел темное помещение вдоль и поперек, я пытался выбить обнаруженную дверь, я ощупал все стены руками от пола до верха, куда смог дотянуться. Я начинаю тихо разговаривать сам с собой, то ругая себя за вмешательство, то уговаривая не отчаиваться. Мое душевное состояние можно описать словами старого анекдота, в котором пессимист говорит: «Хуже уже не будет», — а оптимист ему отвечает: «Будет, будет, обязательно будет!» И когда, совершенно вымотавшись, снова сажусь в свой закуток, устало опустив голову на сложенные на коленях руки, замок щелкает. Дверь тяжело открывается, яркий свет болезненно режет глаза. Закрываюсь руками, подслеповато щурясь, смотрю слезящимися глазами на оживший силуэт.