Ненавижу тебя...

На этот раз он не стоит в проходе. Шаги гулко раздаются в тишине. Сердце застучало где-то в ушах — вот мой шанс! Дверь за его спиной осталась открытой! Вглядываюсь в его фигуру, стараясь понять, чего от него ждать. Кажется, он пьян. В руке — бутылка шампанского, ступает чересчур тяжело и медлительно, цепляясь неуклюже за перила. Мне это только на руку. Но я не тороплюсь: я помню, как быстр он мог быть там, в заснеженном лесу. Спускается ниже, подходит практически вплотную. Медленно встаю. Внимательно рассматриваем друг друга в рассеянном свете, льющемся из открытой двери. От него несет перегаром, взгляд мутный… Рука с шампанским делает круговое движение. Напиток, звонко ударившись о стенки сосуда, недовольно шипит. Божественный звук влаги! Невольно глотаю пересохшим горлом, гипнотизируя бутылку. Он улыбается пьяно: — Пей! Руки жадно задрожали, потянулись к вожделенному сосуду, но он отдергивает бутылку, пошатнувшись и едва не заваливаясь от резкого движения. — Не-е-е-е-т… — тянет он, ухватившись для устойчивости за мое плечо. Выпрямленный указательный палец качнулся перед лицом вместе с зажатой в кулаке бутылкой. — Пей… — протягивает ее мне, не выпуская из своих рук. Изогнув губы, с удовольствием наблюдает, как тянусь за горлышком, зажмурившись от наслаждения, приподнимаюсь на цыпочки, чтобы не пролить ни капли. Давлюсь сладким шипучим напитком, забыв о своем плане. Жажда перекрывает все: усталость, страх, осторожность. Шампанское, проливаясь, стекает тонкой липкой струйкой по подбородку, шее, жадно впитывается в рубашку. Он с трудом отрывает бутылку от моих губ, толкнув в грудь. Снова смотрит: — Зовут как? Едва перевожу дух. — Май… — облизываю сладкие губы. — Май Жигарь. Понимаю, что мгновенно захмелею, но ничего поделать не могу. Снова жадно смотрю на бутылку. Ухмыляется. — Ну, с Новым годом, Май… — ржет он и делает большой глоток из горлышка. А у меня внутри все похолодело… Новый год? Корпоратив был двадцать девятого… Получается, сегодня… тридцать первое? — Сука, — чувствую, как алкоголь, упав в пустой желудок, огненным взрывом разносится кровью по всему телу, злым жаром выступает на щеках. Кулаки сжимаются сами собой. Новый год! — Сука, — бью прямой в челюсть. Он почти увернулся, задеваю лишь по касательной. Отшатывается, едва не падая. Он — пьяный, я — злой.

***

Мне кажется, он специально провоцировал меня. Только что с трудом стоял на ногах, сканируя мутным взглядом, а теперь словно подменили. Блокирует удар, наклоняется, ловко уворачиваясь от моего кулака, и коротко врезает мне в челюсть. В глазах засверкали искры, загудел, зашумел океан под черепной коробкой. Черт, силен! Губы, и так измочаленные наркоманом Семушкой, набухают свежим кровоподтеком. Надо еще осторожней. Локти — к корпусу, защитить лицо. Спасибо, мама, что поборола мою лень и заставила ходить в секцию тхэквондо. Он вытирает тыльной стороной запястья губы. Улыбается, размазав каплю крови: я лишь слегка рассадил уголок рта. Весь мой легкомысленный план с треском провалился. Мне казалось, один удар — и я ускользну, заперев его пьяное тело здесь, но у нас выходит настоящий спарринг. С приближением угрозы алкоголь словно улетучился из его организма, и сейчас передо мной сильный, опасный боец. А мне жизненно необходимо столкнуть его со своего пути, убрать подальше от лестницы. — «Боже, — молюсь про себя, — подари мне две секунды. Всего две секунды!» Чтобы преодолеть эти пять ступенек, мне больше не надо, но он стоит на моем пути непреодолимой преградой. И от него веет силой и уверенностью, сомневаться в его профессионализме не приходится. Сжат, как пружина: собранный, ловкий, жесткий. Даже глаза, секунду назад мутные от алкоголя, сверкают радостным предвкушением. Плечи скруглились, ноги слегка согнуты и расставлены, легонько подпрыгивает от распирающей энергии. И у меня есть определенный опыт спаррингов, но этот опыт говорит мне, что я против него — как щенок против матерого волка. Невольно отступаю, едва не споткнувшись. Он смеется, презрительно сплюнув: — Щенок… — словно прочитав мои мысли. Чуть расслабился, опуская руки, и его снова качает. Наверное, я тоже пьян. Сам не ожидал: рывком подныриваю под его запоздалый хук и, плечом толкнув в корпус, сбиваю со своей траектории.

***

Сердце стучит в ушах: вот он — выход, сверкает золотыми огнями свободы! И, сказать по правде, я уже ощутил вкус победы, но стальной капкан его пальцев обхватывает мою лодыжку, роняя на последние ступеньки, острыми углами толкнувшие в грудь. Из последних сил впиваясь пальцами в порог, лихорадочно отбрыкиваюсь ногами от своего преследователя, подтягиваюсь в единственном желании перевалиться через черту в светлое, живое пространство, оставив этот кошмар за дверью. Но он сильнее — затягивает обратно в мрачную глубину подвала. Наваливается сверху, не давая вздохнуть, влажно дышит на ухо: — Куда, сученыш-ш-ш… не уйдеш-ш-шь… — шипит перегаром, заламывая руку за спину. Комкает волосы в пятерне, дергая, запрокидывает голову. Заглядывает с самодовольной улыбкой в глаза. — Там тебя никто не ждет…

***

Стаскивает за волосы вниз по лестнице. Цепляюсь за его руку, ослабляя хватку, отталкиваюсь ногами от пола, волочусь за ним. Отпускает, но, не давая подняться, бьет ногой под ребра. Болезненно изгибаюсь, всхлипнув. Пинает, входя в раж, все сильнее, промежутки между ударами все меньше. Бормочет себе под нос: — Я с тобой… — снова удар, — как с человеком… выпить хотел… — с размаху — по лицу, разбивая скулу. — Новый год отметить… — пинок. Отползаю, забиваясь в темноту, вжавшись спиной в стену, скрючившись, оберегая живот и прикрывая руками голову. Забываю, как дышать. Жаром охватывает все тело. Звуки ударов гулко отдаются в тишине, как взмахи маятника, отмеряющие жизнь. Сознание отказывается служить, будто и не со мной это. Такого не может быть. Но боль настоящая, и страх тоже, и злость… Запыхавшись, присаживается на корточки, вытирает ладонью рот. Заглядывает в окровавленное лицо. — Ублюдок… не хочешь Новый год отметить с хорошим человеком… — с хмельной обидой говорит он. — Не люблю один… Снова за волосы тянет к освещенному прямоугольнику. Внимательно смотрит на меня, скрюченного болью, хватающего воздух окровавленным ртом. Давит подушечкой большого пальца, стирая капли крови, скалится, обнажая ряд белоснежных зубов. Шумно втягивает воздух носом, словно принюхиваясь… и вдруг наклоняется ниже, потянувшись к губам.

***

Откуда силы взялись? Только что, находясь на грани сознания, с трудом заставлял себя дышать, преодолевая боль, а тут, хрипя, отпихиваю его лицо руками, толкаю, попадая скрюченными пальцами в глазницы, жалея, что у меня нет длинных, как у Насти, ногтей. Давлю как можно сильнее, ощущая подушечками пальцев упругое живое око. Он отдергивает лицо, зло рыкнув, встряхивает мою голову, едва не ломая шею. Ору, разлепляя губы, выдувая кровавый пузырь. Вот оно… Моя жизнь закончилась, не успев начаться. Паника заставляет выворачиваться, хрипло шепча ругательства. Втискиваю коленку между нами, отпихивая его от себя, оставляя ему на откуп прядь волос, зажатую в кулаке. Выворачиваюсь, ползу от него к лестнице, по ступеням — сил идти не осталось, ноги подгибаются от слабости и страха. Оглядываюсь в ужасе. Он идет следом, с интересом наблюдая за мной. — Не надо… — шепчу, повернувшись к нему лицом, качая в страхе головой. — Не надо… Свозит меня с лестницы, выворачивая руку, шепча на ухо слюнявыми губами: — Май… хорошее имя… теплое… живое… сейчас… сейчас… — тащит в угол между стеной и лестницей. Я не хочу знать, что будет, вырываюсь из последних сил, всхлипывая в страхе. Щелчок закрывающихся наручников звучит пронзительно, как выстрел… Руки вывернуты за спиной и пристегнуты к перилам лестницы. Давит на хребет, вынуждая встать на колени. Руки задираются, суставы в плечах едва не трещат от напряжения. Собственное дыхание обжигает губы: — Не надо…

***

А он жарко возится за мной, трется, шарит руками по холодеющей от ужаса потной спине. Тянет рубашку, дергает сильно, так, что ткань не выдерживает и рвется с громким треском. Хрипит что-то, касаясь губами кожи. И у меня внутри тоже что-то рвется, трещит… — Урод вонючий… не смей… — задыхаюсь ругательствами, кося обезумевшим взглядом за спину. Вою, конвульсивно дергаясь, когда руки шарят по застежке моего ремня. — Урод… — извернувшись, пинаю его в пах, отталкивая от себя. Он, коротко взвыв, взвивается от злости. Глаза недобро сверкают — это видно даже в темноте. — Не смей… — дыхания не хватает, сознание мутится. Пряжка ремня звякает в темноте… Сжимаюсь, всхлипнув. Свист рассекаемого воздуха — и удар обжигает спину. Выгибаюсь со стоном. Опять удар… Снова и снова. Молча, жестко, мерно… Устав, тяжело дышит: — Только дернись… — сквозь зубы. Обвивает кожаной змеей локти, стягивая их вместе, заставляя болезненно выгнуться. Снова горячие руки ныряют под живот. Шу-у-у-х — ремень выскальзывает из шлевок. Накидывает его на шею, затягивает петлю, намотав на кулак. Заглядывает в лицо — глаза снова пьяные, шальные, нездешние. — Тебе понравится… — улыбка неживая, застывшая. Белые зубы сверкают в темноте мертвым оскалом. Как это может понравиться? Как? У меня слезы на глазах. Как мерзко, как гадко, как страшно… Хриплю, вырываясь, душу сам себя в судорогах, когда его рука шарит по ширинке, нащупывает пуговицу на штанах… Вою в голос, когда горячие пальцы касаются судорожно сжатых ягодиц… Так не бывает. Сопротивляться нет никакой возможности: зажат в угол, повешен на вывихнутых руках, придавлен тяжелым, пыхтящим, мокрым, пьяным телом. Мерзко… Мокрые, слюнявые губы… Хрипло дышит жаром на ухо… Толкается бедрами, затягивая петлю на шее все туже с каждым толчком, оставляя все меньше возможности вздохнуть. Задыхаюсь от нехватки воздуха, от омерзения, от жара, от безысходности, от боли… Ору во все горло, слезы текут по щекам, смешиваясь с кровью из разбитого носа, с губ, капают на пол. Плачу… Боже мой, когда я плакал последний раз? В школе? В саду? Не помню. Я не плачу. Никогда. Я не плакал, когда в первом классе упал с лестницы, вывихнув запястье так, что оно посинело и опухло, как шарик. Я не плакал, когда беснующиеся подростки ломали мне ребра и ножом полоснули грудь. Теряя силы и кровь, я думал, что умираю, но не плакал. Когда мама тихо ушла ранним утром после долгой болезни, это было правильно — и я не плакал. Так почему плачу сейчас? Отпускает ремень и вцепляется обеими руками в волосы, напирает, давится, бьется, рычит, хрипит. Мир рушится, ломается, растворяясь в душной, грязной боли. Почему он не пристрелил меня в лесу? Почему? Сил не осталось кричать, дышать, чувствовать, жить…