Ненавижу тебя...

Темнота и жар. Наверное, я в аду. Конечно, куда еще я могу попасть после смерти? Я не праведник. Безумные образы всплывают, перемешиваются, плавятся, кружа в обжигающем киселе мыслей. Что там должно быть? Кипящий котел? Черти? Так они уже прошлись своими трезубцами по моей спине. Располосовали, расчертили саднящими отметинами все тело в косую линеечку. Какой-нибудь старательный ученик уже вполне может выводить закорючки, высунув язык от усердия. Руки выломанными крыльями остались где-то позади, в прошлом — досадным недоразумением, скованным коконом. Да и зачем человеку крылья? Особенно в аду. Он должен ползать в грязи и нечистотах в угоду лихим чертенятам. Ему не дано летать. Небо — для ангелов. Небо… Хочется увидеть бездонное небо, хотя бы в последний раз… Хоть краешек… Почему-то страшно открывать глаза… Посмотришь — а там морда с пятачком и рогами. Что скажешь? Разве что сигарету попросить — покурим вместе. Прикурить можно от меня, ткнув никотиновой палочкой в грудь. Да и не открываются они: опухшие, саднящие, будто песком засыпанные. Зачем песок? Или я плакал… Значит, слезы — это песок. Колючий, острый, обжигающий… Тогда мир — пустыня: так много боли и слез. Сжимаю крепче зубы. Не стонать! Не хрипеть! Терпеть! Беречь силы! Меня найдут, обязательно найдут! Надо только дождаться. Внутренний голос едва не кричит, чтобы заглушить бездну отчаяния, болезненными спазмами набухающую в душе. — Найдут, — шевелю распухшими сухими губами. Купание в сугробах не проходит бесследно. Кажется, кости трещат от жара: еще немного — и рассыплюсь седыми хлопьями пепла. Сейчас бы оказаться… Да где угодно. Лишь бы подальше отсюда! Даже плавая в раскаленной лаве, я не сильно проиграл бы в ощущениях, исключая единственное — я был бы свободен. Свободен… Руки сами, без спроса, дергаются… Цепь тихо звякнула, ударившись о металлические перила. Словно в ответ, волна боли топит, заставляя цедить воздух сквозь стиснутые зубы, напряженно застыв. Значит, правда: весь этот лихорадочный бред — правда! Все было! То, что сознание прятало в темных углах, все, что казалось выдумкой утомленного сознания — правда! За что? Что я такого натворил, чтобы вот так? Почему? Почему не умер? Зачем трепыхаться сломанной, спеленатой куклой, подвешенной в темноте? Кручу головой, чтобы ослабить ремень, плотно затянутый на шее. Ублюдок… Я словно раскололся, развалился на куски и кусочки. Даже мысленно не могу собраться воедино. Есть лишь секунда, мгновенье, вздох. Прошлого не осталось, будущее умерло, не успев начаться. А я завяз в пространстве и времени, как муха в янтаре: никак не сдвинуться с места. В темноте кажется, что время остановилось и не идет больше и ничего кроме этого мрачного подвала вообще нет. Страшно, когда ничего не происходит. Будто весь мир застыл в томительном ожидании… Вот только чего? Смерти? Но надо жить, надо шевелиться, надо терпеть. Надо подтянуть ногу, давая опору, ослабить давление на вывихнутые руки. Прижаться липкой горящей щекой к прохладному бетону, удерживая равновесие. Стоит слегка шевельнуться — тело просыпается, искрит болезненными импульсами, зловредно напоминая о грубых ударах ногами, о ремне, звонко разрывающем мрачную тишину, о моем мучителе, его хриплом дыхании, дрожащих торопливых руках и влажных губах… Захлебываюсь воспоминаниями. Хочется выть. Выплеснуться в протяжном вое, вывернуться наизнанку, выблевать всю боль, жар, омерзение, цепкими холодными пальцами царапающие тело. Снова звякаю цепью. Мычу сквозь сомкнутые губы. Даже так, с кровавой пеленой перед глазами, со звоном в пустой голове, захлебываясь удушающий болью, лучше, чем в мертвом затишье. Так я хотя бы знаю, что живой. Тяжело дышу носом, остужая лоб о шершавую стену. Взгляд слепо скользит в темноте, но зацепиться можно лишь за оранжевый прямоугольник — след открытой двери, теплеющий спереди справа. А в углу этого прямоугольника… ладонь. Тело скрыто темнотой, и рука смотрится отдельным предметом в оранжевом свете. Крепкая мужская ладонь. Сбитые от частых тренировок костяшки, крупные, не лишенные изящества пальцы.

***

Под моим взглядом пальцы оживают. Вздрагивают, нерешительно сжимаются, снова разжимаются, а потом ладонь и вовсе прячется в темноту. Слышится протяжное мычание, вязким эхом залипающее в углах подвала. Хрип — и он на четвереньках медленно вползает в свет. Переворачиваясь, садится на задницу прямо по центру светлого пятна. Обхватив голову ладонями, крепко зажимая виски, глухо стонет: — Вот это я перебрал… — облизывает сухие губы и зависает, глядя на меня. В толпе я бы не узнал. Человек, обычный человек. Мужчина, лет сорок. Крепкий, высокий, сразу видно: со спортом знаком не понаслышке. Короткий ежик темных волос, сейчас уныло обвисших. Прямой нос, темные брови, острые скулы, смуглая кожа. Настька сказала бы, симпатичный. — Бля-я-ять, — тянет, снова пряча лицо в ладонях. Неуверенно встает и, шатаясь, бредет к выходу. Шаркает ногами, поднимаясь по ступенькам, тяжело цепляется за перила и едва не падает, запнувшись за порог. Оранжевое пятно на полу перечеркнуто черным силуэтом — и… дверь громко хлопает, убивая свет, раздавливая надежду, оставляя в полной темноте. И крикнуть бы, да звук не живет в засохшем горле, лишь губы мертво шевелятся, шепча что-то. Не хочу здесь, не хочу в темноте один. Мне страшно умереть вот так: не видя, не слыша, быть погребенным в мертвом одиночестве. Я хочу жить… Все равно как, но жить. Дергаюсь, когда дверь распахивается, ослепляя светом. Пока я слепо морщусь, промаргиваясь, он обходит сзади, молча натягивает штаны, руки по-хозяйски обнимают талию, застегивая болт. Не успеваю даже вздрогнуть. Обходит, сгибается молча, прохладная рука скользит по груди, на живот, так, что голова ложится на предплечье, пачкая кровью. Что ждать от него дальше? Как выразить боль и презрение — укусить? Мысли тяжелые, как обточенные водой камни-голыши, медленно опускаются на дно — не успеваю ухватить. Наручники щелкают. С тихим всхлипом обвисаю на его руке. Ноги, как культяпки, не чувствую, а вывернутое плечо, наоборот, обжигает ослепительной болью, когда сустав стремится встать на место. Хрипло дышу жаром в его руку открытым ртом. Тянет, как мешок, выволакивает в пятно света. Отпускает там, осматривая. Прохладная ладонь касается лба, груди, цепкие пальцы прощупывают плечо, ребра — едва не кричу. Тянется за спину — и не верю своим ушам: наручники снова щелкают, закрываясь… А он встает и, что-то бурча себе под нос, равнодушно перешагивает через меня. Дверь хлопает. Темнота.

***

Я уже успел умереть, ожить, проклясть его, проклясть свою судьбу и снова его и опять умереть от отчаяния, когда он возвращается. Довольный, посвежевший, только что из душа, волосы потемневшим ежиком энергично топорщатся, на бугристом теле поблескивают капли воды: сверкают бриллиантами в тусклом свете, скользят мокрыми дорожками, стекая по загорелой коже. Сука! Мокрый, светящийся свежестью и силой. Вода! Невольно смотрю на блестящие драгоценные капли. Он опять читает мысли: — Хочешь лизнуть? — звучит вкрадчиво, издевательским шепотом. Смеется. Взгляд, полный превосходства, скользит по растерзанной фигуре, синякам и кровоподтекам, стянутым за спиной рукам. Ноги — прямо перед лицом, носком кроссовки тычет под подбородок, задирая голову. Смотрит с ленцой, разве что не облизывается от удовольствия, любуясь моим бессилием. Закрываю глаза. Меня трясет от отвращения. Тварь. Страшно сказать, страшно признаться самому себе, что тело, истерзанное жаром и болью, готово поддаться, любой ценой дотянуться до вожделенной влаги, смочить пересохшие губы… Какая разница, как? Это вода… Вода… Отворачиваюсь, крепче закрывая глаза, утыкаюсь лбом в пол, чтобы не видеть, не чувствовать. Стыдно, мерзко до тошноты, до спазмов. — Ненавижу… — шепчу одними губами. Слабость переходит в злость. Так лучше, так правильнее. — Тварь… ненавижу… Только слабак может так наслаждаться беспомощностью других. Или псих. Тоже не легче. Слов, дыхания не хватает, чтобы плюнуть ему в лицо что-то обидное. Из всего множества ругательств и мата на ум приходит только такое детское и нелепое: — Фашист! И у него глаза сверкнули недобро. Губы растягиваются в фальшивую улыбку. Неужели задело? Даже смешно. Но все мы родом из детства. С разворота — ногой, как футбольный мяч по воротам. Вот теперь я точно умер… Лопнул, треснул… Вывернувшись наизнанку и дальше… У кого — свет в конце туннеля, у меня — бескрайнее море травы, высокой, по пояс, темной, наполненной зрелой силой, каплями дождя и свободой, белесыми волнами играющей с ветром. Что-то подобное я видел в Ирландии: каменное плато, покрытое зеленой травой, обрывающееся в море… Только здесь — ярче, шире, светлее и такое же, без дна, без края, небо над головой… Темное, полное сизых, седых облаков, грозными волнами нависающее сверху… Только вдохнул непередаваемый вкус горьких пряных трав и морской соли на губах. Свет, как вспышка. Снова темный подвал с личным демоном… Он рядом: хлопает по щекам, сжимает подбородок, заглядывая в глаза… Мычу с досады, дернув руками-крыльями. Скованный, связанный, грязный, окровавленный. Смотрит внимательно: ни грамма жалости, только глаза такие же, как небо там… Стальные, серые, голубые, тяжелые…