Ненавижу тебя...

Смеется, отпуская подбородок: — Куда-то собрался? Лежу, глядя в темный потолок. Что это было? Умер? Попал на мгновенье в загробный мир? Обкурился, нанюхался, перепил? Для таких простых и понятных объяснений здесь нет места. Но осмыслить видение мне не дают. Дергает за ремень, стянувший локти за спиной, поднимая на колени: — Мне кажется, пора обозначить правила… Ты здесь — по моей воле. И только от меня зависит, как долго ты проживешь… Едва слышу сквозь шум в голове. Голос приятный, мягкий, завораживающий, но слова… И я бы поспорил, но еще чувствую соль на губах и ветер еще бьет прохладной влагой в лицо. Глаза закатываются — обмякаю, сползая на пол. — Вот блядь… — тычет носком обуви под ребра, не давая забыться. Ходит кругом — шаги отдаются вибрацией в ребрах, звучат толчками в ушах, огнем выходят из легких. Может, зря? Может, сдаться и снова нырнуть в оглушающую соленым ветром свободу? Прохладная рука касается лба. Если зажмуриться плотнее и заставить себя не думать, чья это рука, то влажная, какая-то мятная прохлада чертовски приятна: словно вытягивает часть жаркой, иссушающей боли. Рука исчезает — скрючиваюсь на бетонном полу, боясь захлебнуться в жарком киселе лихорадки. И кажется, что пол сейчас расплавится от моего жара, оплывет раскаленной лавой, обволакивая мою фигуру. Останется рельефной впадиной, несмываемым пятном, немым укором после моей смерти. А может, даже послужит доказательством вины для этого ублюдка, когда сюда нагрянет полиция. Как долго ждать… Сжимаюсь крепче, дышать тяжело, грудь вздымается с болезненным усилием, словно придавило, засыпало бетонными мыслями, огненными осколками, жаждой, отчаянием, темнотой. Тошнит — и я бы заблевал весь этот подвал, да нечем: высох, как колодец в пустыне. Снова прохладная рука — подхватывает под мышки, насильно вырывает из оплавившегося бетона, куда я свернулся, спрятался, вплавился, почти умер. Едва сдерживаю стон… Вода льется, журчит, прохладной струйкой стекает по лбу, по щекам, по подбородку… Задыхаюсь, ловлю непослушным губами свежие капли. Прижимает горлышко бутылки к губам, позволяя сделать пару глотков. Но этого мало, оглушающее мало. Дергаюсь, выворачиваюсь всем телом: — Дай! Еще! — сам не узнаю свой голос, но он отбирает бутылку. Едва не плачу от отчаяния. — Дай! — пересохшее горло саднит, губы непослушны. — Дай! — тянусь вслед.

***

Глядя на улыбку, появившуюся на его лице, хочется выть. Потому что так просто ничего уже не будет. Жизнь, понятная и простая, местами нудная, местами радостная, закончилась. Дальше моя судьба зависит от этого непонятного человека: от его настроения, прихоти… Как же бесит! Еще отец, когда был жив, говорил: «Всегда будь у руля: стоит чуть расслабиться, отпустить руль — и занесет тебя… богу известно, куда». И я рулил… Но только не теперь… Теперь остается лишь скрежетать зубами. Он облизывает влажные губы: — Проси… Улыбка становится еще шире, больше, распухает, занимает собой все пространство, душит своей приторностью, мешает дышать. Белоснежные зубы сверкают, а мне в полутьме подвала чудятся острые клыки… Фантазия рисует из мглы, клубящейся вокруг, и топорщащихся на затылке волос дьявольские рожки. — Проси, — стучит в ушах… Задыхаюсь, глядя на пластиковую бутылку в его руках высоко над головой: — Сволочь… дай… — бутылка, качнувшись, переворачивается. — Так не пойдет, — качает головой, усмехаясь. Брызги блестящими искрами обрушиваются на мою голову. Падают, стучат по лбу, по щекам, по плечам, стекают по коже, вниз, на пол, куда угодно, только не в рот. Изгибаюсь, ловя непослушными губами капли. Вода… Что это? Теплая ванна, в которой устало лежишь после работы, отмокая, растворяя усталость и проблемы? Прозрачная струя, звонко стекающая в слив, когда стираешь вонючие носки? Или вода в сливном бачке, которую просто не замечаешь? Только лишившись, понимаешь… Каждая капля мимо — мгновенья, секунды жизни, летящие мимо, мимо, мимо… Ощущая влагу на своем лице, видя потемневшие пятна на бетонном полу, не имея возможности собрать жадными губами каждую, чувствуешь, что это ты растворяешься, ты сам впитываешься в пыльный бетон, истончаясь, засыхая, уменьшаясь: еще немного — и пропадешь… Он останавливается только тогда, когда бутылка ополовинивается. Зажимает ее между колен, удерживая меня за волосы, не давая тянуться следом. Ругается тихо, проталкивая большие белые таблетки, вспухающие пенистым фонтаном, в узкое горлышко. Разбалтывает так, что живительная влага едва не взрывается шипучим гейзером. И только когда вулкан усмиряется, прекращает кипеть и вырываться, подносит ко рту, придерживая голову. Я уже не верю в свою удачу. Пузырьки газа прохладой лопаются на губах. Захлебываюсь в кашле — никак не глотнуть. Едва не плачу: умирая от жажды, не могу сделать ни глотка — колючая жидкость упрямо встает поперек горла. Убирает бутылку, за волосы оттаскивая от горлышка, ждет, когда прокашляюсь, и только потом, жестко контролируя, маленькой струйкой выпаивает солоноватую жидкость. Полбутылки воды после нескольких дней жажды — это мало, очень мало, но даже этой малости хватает, что остудить горящее тело. Жар, ломающий меня спазмами, едва ли не на глазах спадает: становится легче дышать, звон в ушах стихает, а сознание, до этого плавающее в знойном мареве, проясняется. Но вместе с жаром, словно перекрыли источник энергии, заканчиваются последние силы: оседаю безвольно на пол, приникнув влажной щекой к бетону. Хочется собраться в дрожащий комок и ничего больше не видеть, не слышать, не чувствовать. Глаза закрываются, не хочу… Наплевать. Надо забыться, заснуть… Зациклившись на собственных ощущениях, едва не забыл об источнике неприятностей и боли. У него другое мнение на этот счет. Пощечина вырывает из забытья. Сильно, резко, звонко. Еще одна: — Давай, шевелись, ты же не хочешь, чтобы я сделал тебе больно? Все словно в тумане: он в тумане, голос в тумане, я в тумане. — Зачем? — едва шепчу: голос сорван. — Зачем? Что тебе… надо? — Заткнись… — встряхивает, комкает волосы в кулак, замахиваясь для удара, но медлит. Взгляд скользит по губам, по шее, по тяжело вздымающейся груди. Кулак разжимается… и вслед за взглядом тянется рука. С ужасом смотрю на приближающиеся пальцы. Дыхание гремит, как гром, разбивая тишину вдребезги: — Ублюдок, не трогай… — бьюсь, как рыба в сети. Но он лишь сильнее сжимает волосы, задирая голову, ломает слабое сопротивление. Едва касаясь, подушечкой большого пальца легко проводит по опухшей губе, подбородку, скользит по ремню на шее, слегка ослабляя. Замираю, боясь спровоцировать. Он продолжает: дотрагивается до шрама, протянувшегося прямо по левой груди, над соском, по диагонали на живот, до правого бока. — Как интересно, — палец очерчивает старую, седую отметину сверху донизу и снова скользит вверх. Хриплю, дергаясь: — Су-у-ука… — Ножом? — прохладные шершавые подушечки медленно продвигаются по коже. Неприятно: кажется, под кожей пробегает стая крошечных мурашек, царапая и зудя. Звякаю наручниками, выгибаясь еще сильнее. — Левша бил… Нож был в левой, с размаха — рана глубокая, впрочем, дилетант: я бы убил… — цепкий взгляд на мгновенье обжигает лицо. — Крови много… Горячая, липкая, — тихий голос гипнотически звучит в тишине, — течет, не останавливаясь, впитывается в одежду, в брюки, капает на асфальт. Запах… — он тянет носом, будто может почувствовать его, — острый, волнующий, возбуждающий. Дрожь во всем теле. Сердце в ушах бьется, стучит испуганной птахой. Ноги ватные, подгибаются. Боли нет — только страх, только кровь: обжигает и холодит одновременно. А в голове единственная мысль: я умираю… — Кривая улыбка застыла на его лице, смотрит куда-то мимо, только пальцы, словно сами по себе, бесконтрольно скользят по белой дорожке. — Хочешь жить? — глаза внимательные, такого необычного цвета, словно сизые, как грозовые облака, и кажется, где-то в глубине буря крутит, вертит, бушует. Только спрятана под маской спокойствия, под тихим голосом, под мирной, дружелюбной улыбкой. Заглядывает прямо в душу. — Придется подчиниться… — Отпусти… — язык еле ворочается. Он, как вампир, тянет последние силы, наслаждаясь эмоциями, болью. — Пожалуйста… Поднимает удивленно изогнутую бровь. Ухмыляется, отпуская: — Тогда мыться: ты воняешь! Я выжат, высушен морально и физически. Даже подумать о том, чтобы пошевелиться, тяжело. Но его это не волнует. Тянет, поднимая. Возле лестницы останавливается, подбирает с пола порванную рубашку, дергает ткань, отрывая кусок, и плотно завязывает глаза: — Так интересней… — подталкивая в спину, задает направление. Сил хватает только на то, чтобы автоматически переставлять ноги. Лестница — как непреодолимое препятствие. Но он помогает: поддерживает под локоть, тянет, принимая на себя вес. Повороты, остановки, шаги… все сливается в единую туманную пытку. Мутную, тошнотворную, утомительную. Останавливаемся — рука на затылке, тычет носом в стену. Чувствую под босыми ногами плитку. Щелкает выключатель. Копошится за спиной. Едва не лезу на стену, когда ремень, на мгновенье сжав сильнее, спадает с локтей. Руки занемели, закаменели, умерли — не шевельнуть. Начинают оттаивать, наполняясь болью и дрожью. Сползаю на пол, едва не кричу, закусив губу. Я уже не сижу — я уже лежу на полу, уткнувшись носом в холодный кафель. А он деловито ощупывает вывихнутое плечо, что-то мурлыча себе под нос. Обжигает горячим шепотом ухо: — Сейчас расстегну наручники — только дернись… Ору во все горло, когда наручники щелкают и рука безвольно скользит, потревожив вывихнутое плечо: — Су-у-ука, — протяжно вою. Ему плевать — тихо посмеиваясь, добавляет яркости ощущениям: ухватив за запястье и упершись ногой в подмышку, резко дергает. У меня — искры из глаз, сустав с противным хрустом встает на место. Он смеется, я выворачиваюсь в болезненном спазме. Крик закончился — лишь беззвучно сиплю, извиваясь, как червяк на асфальте: — Му-му-дила… — заикаюсь от боли, повязка на глазах прячет выступившие слезы. — У тебя пятнадцать минут…