Ненавижу тебя...

И снова знакомый щелчок: наручники застегиваются уже спереди. Что за маниакальная страсть к оковам? Неужели он думает, что сейчас у меня хватит сил на что-то. Или он настолько осторожен? Хлопнувшая дверь обдает волной гулкого воздуха. С тихим звуком закрывается замок. Сижу, глупо прислушиваясь к тишине. Не верю своим ушам: неужели один? И не поверить, что недавно мечтал о любом обществе. Вот только общение оказалось чересчур тягостным. Стягиваю повязку с глаз, щурясь от яркого света, и едва не плачу. Вот они — блага цивилизации! Сверкают белоснежными облаками, манят стерильной чистотой. Я, как буриданов осел, не знаю, куда кинуться вначале: к долгожданному толчку или сверкающему серебром крану. Конечно, вода! Вода! Пью, пью, пью… Раздуваюсь, как комар, захлебываюсь, кашляю, давлюсь, но пью, пью, пью. Подставляю голову под вожделенные струи, омывая лицо, шею, и снова пью. Уже не лезет, уже тяжело вздохнуть, но невозможно оторваться. И, словно в наказание за жадность, судорогой сводит живот — дергает, выворачивает наизнанку. Рвет одной водой, и только под конец — горечь и желчь. Как гадко. Едва дышу, прижав вмиг вспотевший лоб к прохладному крану. Прозрачные липкие слюни, свисающие с дрожащих губ, никак не желают отрываться. Последний удар был сильный, неужели что-то повредил? Зажимаю болезненно напряженный живот. Сплевываю горечь, снова пью: теперь с осторожностью, совсем чуть-чуть. Освежаю лицо холодной водой, смывая пот и липкую засохшую пленку. Вода, стекая в раковину, окрашивается красным. Щиплет губы, скулу, разбитые костяшки пальцев, содранную наручниками кожу на запястьях. На теле нет ни единого места, которое бы не болело, не тянуло, не щипало. Сползаю на пол, согнув колени, прислоняюсь к стене. Кажется, ничто не может заставить меня сдвинуться с места: усталость и апатия придавливают к полу. Но нельзя. Рано расслабляться: надо выжить, надо дождаться помощи. Большая ванная комната, в которой я оказался, сверкает неприятной стерильной чистотой и пустотой. Пол и стены покрыты белой кафельной плиткой. Толчок, раковина. Ни шкафчиков, ни полочек, ни пузырьков-флакончиков. Ни-че-го. А уж найти что-нибудь острое… или тяжелое… Эх, мечты. Взгляду совершенно не за что зацепиться. Одинокая зубная щетка, одноразовый пакетик зубной пасты. Рулон туалетной бумаги на полу возле унитаза. Больше ничего. Как мало нужно для счастья: припасть седалищем к толчку — и ты уже на небесах! Горько усмехаюсь сам себе. Хочется смыть с себя всю грязь, мерзость, запах, боль и кровь. Все, что пропитало, втерлось под кожу, до мурашек, до зуда, до зубовного скрежета. Еще раз осматриваюсь. Несмотря на непреодолимое желание забраться в душевую кабинку, чувство осторожности не дает расслабиться. Ну, ванна, ну, пустая, пара душевых леек прямо из трубы на стене. Нормально: бывая на спортивных сборах в других городах, видел душевые и похуже. Вон даже отдельная душевая кабинка в углу. Что же так тревожит здесь? Никак не понять. Возможно, покатый пол? Небольшой наклон идет к дальней стене, в полу чернеет пара решеток стока. Конечно, это оправдано, если имеешь открытый душ: вода не застаивается на полу, сливаясь в водосток. Вот только… неприятная мысль холодит спину. Кровь… А еще очень удобно смывать кровь. Окатил пару раз водой из шланга — и… концы в воду. Белоснежная гладь кафеля сразу приобретает какой-то зловещий смысл. Словно нарочито под своей чистотой скрывает многочисленные тайны. Невольно присматриваюсь к углам, выискивая позабытые следы крови. В Индии, вроде бы белый — цвет траура. И в Японии… А еще вон тот красный огонек в углу на потолке не добавляет спокойствия и наводит на мысль о работающей камере наблюдения. Показываю фак с двух рук, крепче стискивая зубы от боли: — Подавись! Плечо он мне, видно, вправил, вот только по-хорошему надо зафиксировать его и не трогать хотя бы тройку дней, а лучше неделю. А так рука обвисает, совершенно не желая слушаться, и двигается, лишь подчиняясь стальному кольцу наручника. При этом ощущения — не из приятнейших: словно раскаленная спица вонзается в плечо, протыкая насквозь. Так что руками не сильно-то и подергаешь.

***

Так не хочется оголяться перед красным глазом камеры: ведь смотрит же, наблюдает. Невольно передергивает, словно ощущаю на своем теле его тяжелый взгляд. Тем более защелки на двери не оказалось: ничто не помешает ему войти в любой момент. Но брезгливость берет свое. Невозможно находиться в таком состоянии: грязным, окровавленным. Поднимаюсь, тяжело опираясь о раковину, захватив с собой зубную щетку с пакетиком, буквально по стеночке ковыляю к вожделенному источнику чистоты. Стягиваю джинсы, стараясь не тревожить плечо, но благоразумно остаюсь в боксерах. Совершенно не хочется светить голым задом, особенно после того… Я бы помылся в джинсах, но слишком хорошо помню, каково это: находиться во влажной одежде после купания в сугробах. Спрятавшись в яркой, чересчур радостной кабинке, выдыхаю тяжело, будто сияющая сладким карамельным отсветом дверца может надежно защитить меня от этого придурка. Вяло чищу зубы, так же вяло обдумывая свое положение. Никак не могу осмыслить всю степень своего злоключения. Мозг словно отключается, не позволяя думать об этом. О чем угодно, но только не об этом. Душевая кабинка оказалась современной, новой, блестящей. Многочисленные отверстия в потолке и боковых панелях обещали райское наслаждение тропического ливня и гидромассаж: об этом говорила яркая, цветастая наклейка в верхнем углу стены. На узком выступе обнаружился маленький кусочек мыла и такой же флакончик шампуня. Минимализм в действии. Как в гостиницах: не дай бог, клиент использует больше. А вот гладкая блестящая стена с кнопками выбора режимов оказалась подобна зеркалу. Смотрю и не верю своим глазам. Кто этот бледный, опухший, весь в крови и ссадинах человек? Недоверчиво кручу головой, рассматривая его со всех сторон в попытке найти знакомые черты, но не узнаю. Губы в черных насечках, распухшие, широкие, как у негра. Разбитая бровь чернеет засохшей кровью. Скула рассечена и раздулась так, что лицо стало непропорциональным, кривым, страшным. Испачкано неровными кровавыми полосками: следами неловкого умывания, когда я лишь размазал подсохшую пленку крови, не смыв до конца. На шее чернеет широкая отметина, словно ошейник: я даже коснулся рукой, не доверившись отражению. Волосы, всегда аккуратно подстриженные и уложенные, грязными сосульками падают на лицо, спутаны, больше подошли бы пьяному вокзальному бомжу. Впрочем, я так и выгляжу. Будто пил без просыху месяц и валяли меня усердно в грязи, не пропуская ни дня. И не пинал меня только ленивый. Образ довершается недельной щетиной. Спина — не лучше: вся в плотных припухлых разноцветных отметинах. Но самое страшное не это. Гематомы сойдут, раны затянутся. Страшнее всего глаза. Взгляд переполнен страхом и болью, словно у загнанного зверя. Неприятное зрелище, но не могу оторваться от своего отражения, словно впал в ступор. Все рассматриваю, пытаясь найти знакомые очертания. — Нельзя сдаваться, — опираюсь руками о прохладный пластик кабинки. Включаю воду, вырываясь из оцепенения. Нельзя. Надо терпеть. Тропический дождь льется со всех сторон, хлещет струями, подстегивает холодом. Регулировать, делать теплее, добиваясь комфорта, — это все в прошлом. Сползаю на пол, скрючиваясь на дне водяного стакана. Как так можно? Всего за несколько дней сделать из человека… Холод стекает, уносит боль, стирает эмоции, вымывает жизнь. Раздирает на куски колючими каплями, пронзающими насквозь, наполняет иссушенное тело, выбивает жалкие слезы из-под плотно закрытых век. Убеждаю себя: — Сейчас я встану, помою голову, смою грязь — и станет легче. Но здравые намерения подхватываются веселеньким, окрашенным в красное, потоком и со звонким журчанием сливаются в канализацию. Красный у славян — цвет радости. Мерный шум дождя сливается в сплошной гул, окружает, успокаивает, убаюкивает, уносит в темное, безопасное, далекое…

***

Снова горят жаром щеки. Стучу зубами, зажав руки между ног. В контрасте с холодным дождем душа странно, что от меня не валит пар. Но так даже лучше: так я почти не вздрагиваю, когда жизнерадостная дверца кабинки отъезжает в сторону. — Время вышло… Голос посторонним шумом сливается с гулом тропического ливня, не касаясь сознания. И даже когда дождь заканчивается, у меня нет потребности открывать глаза. Не хочу. Не заставишь. Не выманишь из черной, мягкой, жаркой изнанки мира. Но мой мучитель настырный. Ему плевать на мою забастовку. Опять за волосы поднимает, ставя на колени, зажав пальцами загривок, тычет лицом в стену: — Руки на стекло, колени шире, — голос звучит в ушах гулко, как будто усиливаясь эхом в пустой комнате. — Пошел ты… — едва шевелю губами. Не думаю, что он услышал. По крайней мере, реакции не последовало. — Глаза закрой, — льет на голову шампунь, яростно намыливает волосы. — Встать! Руки на стекло… — Пошел ты… — повторяю, сползая по стене на пол. И чего я добиваюсь? Мне не побороть его: не сейчас — сил нет. Но не могу сдерживать эмоции. Он, зажав волосы в кулак, не позволяет опуститься на дно. Грубо тычет лицом в стену так, что кабинка дребезжит и окровавленная дорожка побежала, извиваясь, по стеклу. Приближается вплотную, крепко вжав лицом в стену, чувствую спиной его тело, ощущаю исходящий от него запах. Едва дышу, когда его губы касаются уха. Мгновенье ничего не происходит, он словно выжидает чего-то. — Не советую злить меня, — рука отпускает волосы, скользит вниз, упирается между лопаток, удерживая. От его шепота мурашки пробегают по спине. Он близко-близко: чувствую его дыхание — втягивает носом воздух, словно нюхая волосы. — Ублюдок… — знаю, что не смогу побить его — сил не хватит. Но разве сдержишься, когда злоба затмевает разум? Дернув головой, бью затылком, врезаясь в мягкие податливые губы, в тихо хрустнувший хрящ носа, и следом, с размаху, сжатыми в замок руками, насколько хватило сомкнутого пространства, снизу вверх, в надежде припечатать челюсть. Мне почти удалось. Он отпрянул, ударившись спиной о закрытую дверь. Умело отводит мой удар вверх и в сторону. Для удара ногой мне банально не хватило места. Ноги скользят: сам едва не падаю, опираясь спиной о мокрую панель. Снова замахиваюсь, мотнув головой, откидывая мокрые пряди с лица, и замираю. Он голый. Абсолютно. И если на мне хотя бы намокшие трусы, впрочем, тоже мало что скрывающие, то он-то совсем голый. Невольно зависаю, глядя на его член, крупный, прямой с выпуклыми венами, свободно свисающий в обрамлении темных кучеряшек. Он стоит, выпрямившись, даже не делая попытки прикрыться. Из носа, смешиваясь с брызгами воды, бегут извилистые струйки крови, падают на широкую грудь, обтекая выпуклые бугорки сосков, змеятся по четко выделенным кубикам пресса, теряются в темных волосках, капают в белый поддон. Невольно прикрываю пах руками, вжимаясь в гладкую карамельную стену. Щеки горят румянцем, и уже навряд ли от жара. Он выше меня на голову, крепче, сильнее. Он словно античная статуя, изваянная скульптором. И насколько я лицо не заинтересованное, и то не могу не признать красоту человеческого тела. Усмехается одними глазами, глядя на меня, замершего: — Хуя никогда не видел? Вздрагиваю от звуков его голоса, отвожу стыдливый взгляд от его промежности: — Не… — голос пропадает, откашливаюсь, — не трогай меня, — тело сотрясает неприятная, нервная дрожь. Вода, стекая по лицу, попадает в глаза, мешает смотреть. Отодвигает дверцу кабинки: — Сам выйдешь, или вывести? — игнорирует мою просьбу. Качаю головой, стискивая зубы, чтобы не стучали: — Нет. Я не выйду, я знаю, чем это закончится, уже знаю. И не хочу повторять. Готов провалиться сквозь стену, сквозь землю к чертям, куда угодно, только подальше от него. Глаза, полные синих грозовых туч, потемнели еще сильнее. Верхняя губа задирается, оголяя белые зубы, словно в оскале, когда запястье стирает кровь с губ. Проем кабинки — как янтарная рамка картины.

***

Движения я не заметил, мгновенье — и уже на коленях, глотаю воздух непослушными губами. Выволакивает из кабинки, попутно приложив ногой по ребрам, тащит за наручники к душевым лейкам на стене. С легкостью, словно пушинку, ставит на ноги и задирает руки, прицепив наручники высоко надо головой, прямо на держатель для душевой лейки. Дрожу всем телом: — Не надо, пожалуйста, — захлебываюсь испугом и болью, стараюсь вывернуться, чтобы оказаться к нему лицом.  — Я не люблю, когда мои приказы не выполняются, — звонкий хлопок по заднице заставляет громко всхлипнуть. — Я просил помыться, это сложно? — по голосу не понять: то ли сердится, то ли издевается. — На первый раз я тебя прощу… — обжигающее дыхание на шее. Теплая вода омывает напряженное тело. Сознание мутится, отказывается воспринимать действительность, когда горячие руки скользят по торсу, поглаживают, ощупывают, трут, размыливая маленький ароматный брусочек. Дыхание не поддается контролю: не могу вздохнуть, захлебываюсь и всхлипываю, когда его ладони обнимают, поглаживая грудь. Пальцы снова скользят по шраму. Кровь стучит в ушах, стирая звуки. Не могу не думать, что он за моей спиной совершенно голый. Что его член находится в опасной близости от моей задницы. Меня передергивает от страха, от омерзения, от безысходности: голый мужик касается моего тела! Едва не вою, когда крепкие пальцы скользят по ягодицам, стаскивая трусы, а потом, не задерживаясь, ныряют в ложбинку между, намыливая там. Обвисаю с облегчением, когда ладони поднимаются выше, на поясницу. И снова скручиваюсь в судороге, когда руки, скользнув вокруг талии, обнимая, касаются моего члена. Задыхаюсь, запрокидывая голову. Мычу, закусив губу, чтобы не орать, когда ладонь сжимает его, отодвигая крайнюю плоть. Трясет так, что зуб на зуб не попадает, а наручники мелко позвякивают о трубу. — Сука, сука, сука… — твержу как мантру. — Сука… педик недоделанный… не смей… — выворачиваюсь из его объятий. — Лучше убей, — жаром сводит тело. — Убей! — всхлипываю, выгибаясь, избегая прикосновений. — Не торопись, — шепчет в ухо, улыбаясь, — всему свое время…