Ненавижу тебя...

— Май… Маюшка… — по лицу скользят материнские руки. Темно, а быть может, сплю, и мне не хочется открывать глаза. — Ох… — вздыхает матушка тяжело, — соскучилась я, сынок, истосковалась… Ладони теплые, родные, почему-то влажные… Нежные пальцы касаются щек, скользят, очерчивая брови, веки, гладят по голове, откидывая волосы со лба. На лоб падает горячая капля. — Мам, ну мам… — мычу сквозь сонное одурение, — мам, не плачь… я скоро… сейчас… я встану… я приду… Тоскливый вздох похож на порыв ветра… — Истосковалась, Маюшка… — голос тихим шелестом. А я никак не могу заставить себя открыть глаза. — Сейчас… еще минутку… — уговариваю, как в детстве перед школой. — Сейчас… — едва продираю глаза, веки тяжеленные, словно чугунные, словно веса в них — по тонне. Руки мягкие, родные, лучатся во тьме нежным сиянием, будто фарфоровые, источают теплый, живой свет, как перчатками, покрыты темной, почти черной, липкой кровью. Кровь залегла грязной траурной каемкой под изящными овальными ногтями, кровь густой сукровицей забилась в ногтевые лунки, кровь свисает тугой каплей с указательного пальца. Рывком выныриваю из сонного дурмана. Порывисто вытираю лицо, сгоняя липкие прикосновения. Подрагивающие ладони чистые, влажные от пота, но не более того. Снова вытираю — чистые. Сон, всего лишь сон. Щеки горят, сердце, как молот по наковальне — тяжелым стуком в ушах. Мама умерла… уже пять лет. Обмякаю, уткнувшись мгновенно вспотевшим лбом в пол, тяжело дыша. Прямо перед глазами — россыпь цветных полосок ковра: бежевые, голубые, цвета морской волны… Никогда раньше она не снилась мне. Не звала. А сейчас… так ярко, так реально. Лишь руки, лицо так и осталось во мраке, и голос… Откидываю волосы с мокрого лба. На руке уже привычно звякает кольцо наручников. И мне уже думается, что я почти сросся с ними и буду вечно звенеть ненавистной железякой. Запястья изрезаны, содраны острыми краями. Но, кажется, моего мучителя это заботит меньше всего. Черт… передергивает от воспоминаний. Ладони, жадно скользящие, ощупывающие каждый сантиметр влажной кожи. Пальцы, комкающие пряди волос, заставляя запрокинуть голову, подставить лицо под тяжелые капли, выгнуться до дрожи, до спазма напряженного тела, опираясь затылком о его плечо, чтобы не поломаться. Ладонь, широким ошейником обхватывающая горло, так плотно, что тяжело вздохнуть. Жар тела сзади, за спиной… Кровь… его, моя… смешивается под горячими струями, смывается, стекая по белому кафелю, прямо в черный зев водостока. Вот только… чем все закончилось… Он завершил свое дело, или на этот раз мне повезло? Не помню. Сознание словно гигантским ластиком прошлось, стирая воспоминания, уберегая от лишних страданий. Последнее, что помню — горячие пальцы в паху, сжимающие член, попутно крепче сдавливая шею, чтобы не слишком дергался, и обжигающее дыхание на своем плече. Наверное, я не буду думать об этом и не стану стараться вспомнить… Слишком неприятно и предсказуемо. Что же дальше? Сколько времени прошло? Как долго еще ждать? И что делать? Столько вопросов — ответов нет.

***

Оглядываюсь вокруг. Симпатичный коврик, на котором сижу, скучные бежевые стены, пыльный плинтус. Рядом — широченная двуспальная кровать, смятая постель. Но единственное, что привлекло мое внимание, это огромное, в полстены, окно, слепящее белым. Медленно собираюсь в единое целое. Подтягиваю ноги, опираясь руками о пол. Надо посмотреть, вероятно это поможет понять, где нахожусь, хотя бы приблизительно. Голова кружится, немного мутит, но в целом ощущения намного лучше, чем прежде. Вот только что-то мешает, тихо позвякивает, тянет, не пускает. — Что за херня? — голосовые связки не проснулись, заменяют слова чем-то хриплым, неразборчивым. Сажусь на пятую точку, прислонившись спиной к стене. Смотрю на ноги: что-то черное, длинное, извивающееся… «Змея!!!» — пронзает паническая мысль, жаром охватывает все тело, заставляя окончательно проснуться, отдергивая ногу. Какая ерунда! Откуда здесь… Снова зажимаю башку, заставляя утихнуть шум в голове. С удивлением осматриваю металлическое кольцо на ноге, к которому тянется длинная тонкая цепь. Невольно вырывается хриплый смешок. Должно быть, это истерика. С трудом сдерживаю смех, зажимая рот обеими руками, хрюкая и всхлипывая. Дожили, цепи и кандалы. Что дальше? Цепь громко звякает, гудит струной, когда с силой дергаю, проверяя на прочность. Звенья литые, не толстые, но хрен порвешь. Как в сказке: чем дальше, тем страшнее. Две половинки кольца плотно обхватывают лодыжку, в маленькие проушины вставлен небольшой, почти игрушечный замок. Мне бы что-нибудь тоненькое. Изогнувшись и подтянув к себе ногу, заглядываю в маленькую личинку замка. Кольцо в углу вмуровано на совесть, не двинется, когда пытаюсь раскачать. Цепь тугими кольцами обвивается вокруг, и там такой же маленький замочек. — Поздравляю, Май. Ты попал… не просто в историю. Ты попал в логово ебанутого на всю голову маньяка-убийцы! — от переполняющих эмоций начинаю говорить вслух. Вот повезло так повезло. Интересно, ключи у замков одинаковые? Навряд ли он будет таскать целую связку. Значит, надо найти один ключик. Заглянуть под подушку? Понимаю, что глупо. Но вдруг. Встаю, опираясь о стену. Приволакивая ногу, подхожу к окну. Не то чтобы оковы мешают идти, но тянут непривычным весом, а главное, длины не хватает, чтоб подойти к оконному проему вплотную. Но, даже стоя в нескольких шагах, вижу достаточно, чтобы осознать. Вероятно, только сейчас я осознаю, насколько все плохо. Потому что там, за стеклом, сверкает нетронутым снегом лес. Нет, не так: Лес с заглавной буквы. Ощущение, что мы где-то в Сибири и вокруг — никого за тысячи километров. Это вам не загрязненный автомобильными выхлопами, исчерченный дорожками, изгаженный собаками лес в Подмосковье. Ни следа пребывания человека, ни дымки на горизонте, показывающем близость жилья или автострады. Ничего. Нетронутая громадина леса. Не удивлюсь, если здесь водятся волки и спит в берлоге медведь. И чем дольше я смотрю в это окно, тем яснее понимаю, что надежды на полицию нет. Найти человека в этой глухомани все равно, что искать иголку в стоге сена. Обхватываю плечи руками: по такой чащобе не побегаешь, сверкая пятками. Без теплой одежды и запаса еды околеешь в два счета. Ворон, сидящей на верхушке темной высокой ели, вытягивает клюв, сгибается, кланяясь, и каркает, насмешливо поглядывая на меня. «Не к доброму», — всегда говорила бабушка, крестясь. Я тоже готов перекреститься — лишь бы знать, что это поможет. Черт, предплечье зудит, чешется. Только сейчас замечаю, что оно припухло красной нашлепиной и явно видны следы инъекций. — Черт-черт-черт… — чешу, разглядывая. «А если наркотики?» — проходит холодком по спине. Кто знает, что ему надо? В мои планы не входит превратиться в обезумевшего наркомана Сёмушку или, что того хуже, в безмозглое животное, преданно заглядывающее в глаза в попытке выпросить дозу и получая удовольствие от этого… Голос сзади заставляет вздрогнуть: — Антибиотики и витамины, немного снотворного. Мне надо было отлучиться — не хотел, чтобы ты себе что-нибудь повредил, — даже по голосу слышно, как усмехается. Вздрагиваю, но не тороплюсь поворачиваться. Надо справиться с лицом. Глубоко вздыхаю прежде, чем оглянуться. В мягких домашних штанах, капли воды сверкают на обнаженном торсе, полотенце перекинуто через шею. Он улыбается, вытирая гладко выбритый подбородок.

***

Как же бесит! Как он смеет вести себя так, словно ничего не происходит? Словно он не держит меня здесь насильно на цепи, как собаку или какую-то прикроватную зверушку. Крепче сжимаю кулаки: — Какого хера? Он довольно лыбится, наблюдая, как приближаюсь, неуклюже прихрамывая. — Что это за херня? — повторяя, звякаю цепью. — Почему? Зачем… — слов не хватает выразить клокочущие эмоции, — цепь… Он хохочет, бросая полотенце на кровать: — Ты моя зверушка… Не переигрывай, все не настолько плохо, — не обращает ни малейшего внимания на мою злость, — ты еще жив. Как задница? Не болит? Видимо, эмоции все-таки затмили рассудок: что было дальше, не помню. Несколько минут выпадают из памяти, сжигаются в пламени ярости. Очнулся на полу. Он сидит на моих бедрах, удерживая руки над головой. Довольный, так и светится радостным возбуждением: — Какой смешной, — с улыбкой рассматривает мое лицо и внезапно тянется губами к моим. Хриплю, вырываясь. — А-а-а, — ору, выворачиваясь и брызгая слюнями, — пидор недоделанный… не смей, ушлепок. — Дергаюсь, изо всех сил выкручиваясь из-под него. — Ублюдок безмозглый, фуфлыга подзаборная, слезь с меня. Охватывает какой-то непередаваемый, неконтролируемый ужас, когда здоровый свежевыбритый мужик тянется к тебе губами, а сил оттолкнуть, спихнуть с себя не хватает. Это мерзко, это тошнотворно. Я не верю в это. Геев не бывает. В моем мире, в том, в котором живу я, их нет. Теоретически я знаю, что они существуют, я не дурак. Но пока я их не вижу, пока они скрываются в своих квартирах, клубах, логовах — где угодно, их нет! И мне дико, что один мужик может хотеть касаться, лаская, другого, и тем более вставить тому член в грязный зад. Просто немыслимо! Тогда почему эта сволочь смотрит так, что внутри все переворачивается от омерзения? Почему он дотрагивается до меня своими руками так нежно, зачем тянет свои губы? Борюсь из последних сил, выкручиваясь, изгибаясь, пытаясь ударить, оцарапать — сделать что угодно, только не подпустить к себе. Он хрипло дышит, ломая сопротивление, нависает всем телом, с трудом удерживая меня, бьющегося в панике. Протискивает клубок наших рук под кровать, обвивая тяжелую ножку, и с облегчением выдыхает, щелкнув наручниками. Снова улыбается. — Тварь… — выгибаюсь, бью плененными руками, сотрясая кровать. — Какой плохой мальчик, — он тяжело дышит, — зачем так грязно ругаешься? — Сжимает пальцами подбородок. — Впрочем, я знаю, как это исправить, — проводит большим пальцем по губам. Нагибается, прижимаясь ко мне, на лбу поблескивает испарина. — Я знаю, чем его занять… — шепчет на ухо. Смеется, глядя в мои расширившиеся глаза. — Ты же будешь нежен со мной? Задыхаюсь воздухом, ставшим внезапно густым. Мне плохо, меня тошнит. Реальность плывет мутными кляксами, разбрызгивается цветными искрами, размазывается черными пятнами. Это все не со мной. Это какой-то затянувшийся бред, мутный, как овсяный кисель, и такой же склизкий и липкий. Сейчас я закрою глаза, досчитаю до десяти — и все исчезнет. Пропадет, растает, как злой морок. Считаю до десяти, плотно зажмурившись… Потом снова… Снова и снова… Но он не желает исчезать, он все так же что-то говорит, вкрадчиво шепчет, проводя подушечками пальцев по груди, по шраму, по подрагивающему животу, по трясущимся губам. — Давай, открой рот… — продолжает уговаривать. Вою во весь голос. Щелкаю зубами, едва не вцепившись в его палец, коснувшийся губы. Меня трясет мерзкой изматывающей дрожью. Мышцы скручены напряжением, и все тело мелко подрагивает. — Откушу… — хрипло выдыхаю сквозь плотно сжатые зубы. — Только сунься — откушу под корешок, — рычу злобно. Он, сперва хохотнув, замирает, задумавшись. Встает, по-кошачьи гибко извернувшись. Звякает цепью, и не успеваю даже подумать, как кольцо впивается в лодыжку, заставляя скользнуть по полу. Распинает, вытягивает в дрожащую струну. Приподняв голову, вижу, как тянет за цепь, продетую в кольцо, упираясь ногой в стену, напрягая мышцы. Не оставляя ни сантиметра свободы, кольца наручников впиваются в кожу. Как теперь сопротивляться? Обхватывает ноги, не давая лягаться, наваливаясь всем весом, плотно обвивает железной веревкой. Бухтит что-то под нос, затягивая туже и продевая дужку замка в звенящие кольца. Радостно улыбаясь, стирает выступившую испарину ладонью: — Ну вот, так лучше. Возвышается надо мной, широко расставив ноги по обе стороны тела, с победной усмешкой вглядываясь в лицо. Дергаюсь лихорадочно, звякнув цепью: — Отпусти… — шепчу, закрывая глаза. — Не могу, Маюшка… — садится сверху. — Ты такой теплый, такой живой, — руки лихорадочно скользят по телу, гладят, ощупывают. — Я так устал… ощущать холод… видеть лишь смерть рядом… — прижимается всем телом. — Я сам стал смертью, — горячий шепот больше похож на бред. — Ты такой живой, такой настоящий… хочу тебя… хочу ощутить биение твоей жизни… впитать твое тепло… согрей меня… Ерзает, пересаживаясь выше, упирается коленками в плечи, сдерживая бессмысленные трепыхания. Его пах так близко: через тонкие трикотажные штаны выпирает набухший член, касается сквозь мягкую ткань моего трясущегося подбородка — чувствую мускатный запах геля для душа и его возбуждения. Слеза стекает из плотно зажмуренных глаз. — Урод, — шепчу сквозь зубы, — откушу…

***

Всхлипываю от неожиданности, забившись еще сильнее, когда его мягкие теплые губы касаются моих. Клацнув зубами, впиваюсь в чужое прикосновение. Он дергается, на мгновенье отпрянув, но снова прижимается к губам. Целует, прикрыв глаза, а я чувствую, как собственные зубы пронзают тонкую кожу и рот наполняется горькими слюнями и вкусом крови. Он жмурится с какой-то обреченностью, но не делает попытки отстраниться. Придурок, больной. От тошнотворного вкуса крови и живой, трепещущей плоти под зубами спазмами сдавливает горло. Зажмуриваюсь, впиваясь сильнее, с трудом сдерживая рвоту. Если отпущу, то проиграю. Но я не хочу, чтобы место губ занял его член. И похоже, он сдается. Коротко выдыхает, отстраняясь, а шею сдавливает ладонь, вынуждая открыть рот в поисках глотка воздуха. Отодвигается, тяжело дыша: весь подбородок в крови, в глазах безумие. И я едва дышу, разевая окровавленный рот. Так и сидим: он — на мне, я — под ним, смотрим друг на друга. Вытирает рот ладонью, глядит на окровавленное запястье, усмехается одними губами: — Ладно, не хочешь по-хорошему… Теперь трясет еще сильнее. Цепь тихонько позвякивает, а голова, кажется бьется об пол с тихим стуком. — Не надо… Ходит кругом, как голодный хищник. А у меня нет сил даже следить за ним глазами. — Хорошо… хорошо… — присаживается на корточки рядом, в руках шприц. — Я помогу… Сейчас станет легче… — уговаривает, как маленького ребенка. — Сейчас успокоишься, поспишь… — игла легко пронзает кожу. — А мне пришла в голову изумительная идея… Мышцы перестают трястись, медленно расслабляются, заставляя тело обмякнуть, перед глазами все кружится, темнота выползает из углов комнаты, лицо в холодном поту. Голос его становится чересчур громким, и кажется, эхом отражается от стен. — Давай, открой рот… Изо всех сил борюсь со слабостью, крепче стискивая зубы, но с каждой секундой это делать все сложнее. — Давай, не бойся, — слова, как горох, рассыпаются буквами, стучат в черепной коробке, превращаясь в манную кашу, вязкую и бессмысленную. Мне хочется кричать и вырываться, но получается лишь тихонько мычать. Зато дышать становится легче: грудная клетка больше не давит, сдерживая дыхание. Глаза закрываются сами по себе. — Ненавижу тебя… — шепчу из последних сил. — Ненавижу… Ощущаю пальцы на своем лице: он сдавливает щеки, вынуждая разжать зубы. — Давай, упрямый ублюдок… — в рот тычется продолговатый предмет, какая-то палка растягивает уголки губ. — Не бойся… мы с тобой еще поиграем… потом… — толкает глубже, приподнимает голову, мотающуюся безвольно из стороны в сторону, кладет себе на колени, затягивая на затылке узлы. — Я же должен наказать тебя…