Ненавижу тебя...

Я знаю, что не должен спать, не должен сдаваться, но бороться с этим чувством нет никакой возможности. Сердце, только что яростно стучащее так громко, что было слышно во всей комнате, затихает, и мне жутко, потому что больше не ощущаю его, будто оно замерло насовсем. Слабость сжимает когтистой лапой грудь, сворачивается ледяной пустотой где-то внутри, стекает холодным потом по лбу, щекам, так обильно, словно стою под осенним крапящим дождем. Дыхание же, напротив, полыхает жаром, так что кажется, не выдержу, тресну от разности температур. Но пустота побеждает, затягивает холодным вакуумом в темное ничто. Но и там я не нахожу роздыха. Убегаю, разбиваю в кровь костяшки, отбиваясь от темных силуэтов, и снова бегу… падаю в темноту бесчисленное количество раз и столько же раз поднимаюсь, рычу от злости, оказываясь окруженным бесплотными тенями… Мне больно, больно даже там. Все тело ноет и дергает болезненными спазмами, но я бегу. И нет конца моему бегству, даже когда совсем не остается сил, когда от слабости подгибаются ноги. И мне удается! Удается улизнуть, оставив тревожную темноту за спиной. Озорной ветер радостно трепет волосы, гладит щеки, а два огромных кожистых крыла за спиной уверенно несут меня прочь. Не могу сдержать улыбки, видя уже знакомый скалистый берег, зеленое плато с бескрайним морем высокой луговой травы. И когда, вздохнув облегченно, ощущаю вкус свободы на губах, сверху пикирует тень. Нападает, вцепившись зубами в холку, сбивая с упругой ладони морского ветра, и мы кувыркаемся прямо на нагромождение темных камней на краю утеса. Ору, срывая голос, закрыв лицо руками, падая на закрутившиеся острия приближающихся каменистых осколков. Качусь с грохотом, выбивая дыхание из болезненно сжавшейся груди, гася инерцию в облаке пыли, захлебываясь криком. И даже там, застыв в нелепой позе, боясь вздохнуть пропитанный болью воздух, я чувствую его взгляд за спиной. Горячий, жадный… — Что дальше, Май? Я выбит, раздавлен и сломлен. Мне страшно, но я оглядываюсь. Он словно из другого мира, из другого измерения. От него веет холодом и страхом, он как ночной кошмар из детства, от которого перехватывает дыхание. Никак не удается разглядеть его лицо: словно соткано из тьмы, словно меняется и плавится ежесекундно. — Ты сломал свои крылья, Май… — подходит ближе. — Тебе не сбежать… Я на самом краю, не в силах шевельнуться. Одуряющий запах теплой крови вытравливает все мысли, гудит в пустой голове. И кажется, не осталось ни единой не поломанной кости, ни единого живого места, не посеченного осколками. Сопротивляться бесполезно: он уже совсем рядом. Но я ползу… цепляюсь разодранными пальцами об острые выступы, подтягивая тяжелое непослушное тело, упрямо отталкиваюсь ногой, медленно продвигаясь вперед. Слишком медленно… Обрыв все ближе. Там, внизу бьется густой антрацитовой глубиной бездонное море, лишь пена белоснежная, как сахарная глазурь на гребне волн. Еще ближе, уже брызги мокрой пылью на лице. Облизываю соленые губы, заглядывая в бездонную тьму. Я знаю совершенно точно: у него нет края, нет дна. Ветер — мой друг. Он тащит меня прочь, как щенок, дружелюбно тычется в лицо, поддерживает, зовя за собой в свободное небо. Но мои крылья сломаны. — Они сломаны, Май, — звуки этого голоса наполняют такой обреченностью, что в груди пронзительно щемит. Страшно смотреть на сотканную из тьмы фигуру за спиной, на густую черную волну подо мной. Но надо сделать выбор, и я делаю…

***

Хриплю, выныривая из небытия, из жадной тягучей волны. Стоило очнуться, как задеревеневшее тело захлестывает болезненной судорогой: едва дышу, вцепившись зубами в кляп. Будто правда изломался на скалистых берегах. Дергает, выкручивает каждую мышцу, даже те, о существовании которых знал лишь из анатомического атласа. В ушах эхом звучит заданный вопрос: «Что дальше, Май?» Наверное, я схожу с ума. Никогда мои сны не отличались такой четкостью и красочностью. Я вообще редко помню сны. А сейчас словно живу двойной жизнью. Там и здесь. Возможно, так мозг пытается справиться с нестандартной ситуацией, переварить мое состояние, поэтому исправно выдает его во снах, ну или… здравствуй, шизофрения. Вокруг темень: ни черта не видно, только потолок, подсвеченный полоской лунного света, кружится перед глазами, вызывая тошноту. Делаю настороженную попытку овладеть занемевшими конечностями, но, как только цепь звякает в ответ, томительная волна затапливает по самую макушку. Замираю, тяжело дыша. Все так же распят, растянут между чертовым кольцом и кроватью. Мне хочется кричать от бессилия и злобы, но та дрянь, что он вкатил в вену, все еще в крови: не дает мыслить ясно, придавливает слабостью к полу. Картинки, образы предыдущих дней крутятся перед глазами, сливаясь в тошнотворное месиво. — Ты моя зверушка, — скалится как наяву. Крепче сжимаю челюсти. «Надо бежать… бежать, бежать, бежать», — стучит в ушах. Прошедшие события мелькают пестрой кинолентой перед глазами, затягивая в тревожную муть.

***

Очнулся от холода. От окна тянет сквозняком — замерз до дрожи. Влажная от пота грудь словно покрыта ледяной коркой, едва чувствую пальцы на ногах и руках. Подсохшая струйка слюны холодной дорожкой стягивает щеку. Сколько времени прошло? Непонятно. Слепо вглядываюсь в темноту комнаты, приподняв голову над полом. Тихо. Как ни вслушиваюсь, не могу различить чьего-либо присутствия. Только ветер воет за окном, потрескивает морозцем среди деревьев и иногда бросает пригоршню снежной крупы в окно. Хорошо. Значит, его нет рядом. С заметным облегчением бухаюсь головой об пол. Шевелю непослушным языком, чтобы хоть как-то смочить пересохшее горло. Брезгливо морщусь: запах мочи шибает в нос. Не сразу понимаю, что от меня, что лежу в луже, а джинсы прилипают ледяным пятном в паху. Жалко мычу в темноту. Этого не может быть… Как мерзко… И стыдно… В жизни не испытывал такого стыда. Что за дрянь он вкатил мне, что я не смог контролировать естественные нужды организма? Я даже не очнулся, не почувствовал… Сука… Ненависть растекается отравленной лавой по всему телу. В груди что-то сжимается, трясется мелкой злобной дрожью, а щеки полыхают жаром. Убить, растерзать эту тварь. Если несколько часов назад трепыхание чужой плоти в зубах вызывало отвращение, то теперь без сомнений сдавил бы зубы сильнее, и желательно на горле. Крепче вгрызаюсь в палку. Неподвижность убивает, бесит неимоверно, заставляя терять контроль над собственным телом, эмоциями. На истерику не хватает сил. Ухватившись пальцами сильнее, в злобе дергаю ногами: от безысходности, от невозможности хоть что-то изменить, от неподвижности, от бешенства. Боль отрезвляет, заставляет думать, выныривая из тупого оцепенения. Это все эмоции… Это не помогает. Совсем. С усилием заставляю себя успокоить дыхание. Обнимаю губами кляп, пытаясь снять напряжение с непривычно раскрытой челюсти. Надо думать. Выход есть всегда. Запрокидываю голову, рассматривая в полутьме ножку кровати. Толстенный куб: ни сломать, ни сдвинуть. Цепляюсь пальцами, слегка подтягиваясь, чтобы хоть немного снять давление с запястий. Удивительное дело: хотя болит абсолютно все, каждый мускул — до дрожи, до горячечного пота по всему телу то ли от напряжения прошедшего дня, то ли от лекарства, введенного в вену, но острее всего ощущаются именно разодранные наручниками запястья. Как раз там, где металл касается полоски свезенной кожи. Вроде чего там, подумаешь, ободрался. Это не та рана, о которой стоит переживать. Но пальцы ощутимо дрожат, когда чувствую, как браслеты, словно раскаленные, вплавляются в кожу. «Что дальше, Май?» — тяжело дышу, задавая сам себе этот вопрос. И не нахожу ответа. Мысль о том, что же делать, терзает не меньше, чем стертые запястья. Надо бежать! Но, даже если удастся снять оковы, как одолеть зимний лес? Если этот дом стоит в глухой чащобе, то фиг два выберешься. Чертов лес! Он, как живой, словно подслушивает мои мысли. Завывает ветром, похрустывает ветками на морозе, насмехаясь надо мной. Зимой далеко не убежишь. На полицию надежды мало. А если они не ищут меня? Может, уже записали в покойники? Корпоратив был двадцать девятого. Новый год в подвале. Как там говорится? «Как встретишь Новый год — так его и проведешь», — горько усмехаюсь. Звучит устрашающе. Сколько дней прошло? Пять, неделя? Настюха не отступится… Я уверен… Мысли о Насте, о прошлой жизни вызывают тоскливое чувство. Словно это было давным-давно. Так давно, что и не помню толком. Вспоминаю отрывками, словно смотрю на старые фотокарточки, пожелтевшие, мутные, покрытые слоем пыли и грязи. Вроде и не со мной это было. И не моя жизнь протекала там, на свободе, а какого-то другого парня. Моя проходит здесь. В борьбе, в эмоциях, в боли… Наркоманы, геи, подвал, душ яркими будоражащими картинками отпечатались на обратной стороне век. Надо что-то сделать. Надо подать сигнал, дать понять, что я жив. Надо найти средство связи. Нужен телефон. Но как? Опять тупик. Меня ломает от этой безысходности, от невозможности изменить хоть что-то. Я просто задыхаюсь, лежа неподвижно на полу. Снова проваливаюсь в полудрему, заставляя себя зависнуть на мутной границе между реальностью и бредом. Мысли как надоедливые мухи жужжат в голове, не давая покоя. Чтобы бежать, надо освободиться от цепей. Чтобы их снять, нужен ключ. Или добиться того, чтобы он снял замок сам. Но как? Что я смогу сделать? Как бороться с ним? Ключ… Откуда он достал ключ? Он перещелкивал замок, когда сковывал ноги. Откуда? Не из кармана… точно… Не знаю. Такое ощущение, что он все время был у него в руке… Мысль о члене в опасной близости от лица, темной капле смазки, выступившей на серых штанах, запаха, от которого горло сдавливает спазмом — и меня снова трясет. Омерзительно. Как избежать? Подчиниться? Но это не спасет. Откуда он достал ключ? И снова по кругу, всю ночь: то проваливаюсь в мутный бред с необычайно яркими картинками, то загнанно дышу, дергая скованными руками и ногами, всхлипывая от охватывающей боли, то путаюсь в одинаковых мыслях, как в трех соснах, не находя выхода. Теряя ощущения пространства и времени. До тех пор, пока мутный рассвет не переходит в мрачный зимний день. Невозможно находиться так долго без движения. Пытаюсь думать о чем угодно кроме занемевшего тела. Получается плохо. Чем больше стараюсь отвлечься, тем сильнее необходимость двигаться. Хоть как-то. Но каждое движение проходит по телу колючей волной как след от камня на воде: шире, сильнее, острее по всему телу от макушки до кончиков пальцев. И затихает лишь тогда, когда замираю неподвижно, стискивая зубы до следующего неосторожного движения. Я уже не боюсь признаваться себе, что сам жду его возвращения. Уже не стыдно за ночное происшествие, уже не страшно, что будет дальше, уже просто больно. До умопомрачения. В голове бьется единственная мысль, не мысль даже, а отражение моего состояния: «Больно-больно-больно». И я сам готов звать своего садиста, лишь бы снять наручники, размять окаменевшее тело. С надеждой прислушиваюсь к тихим шорохам спящего леса за окном. К тишине в комнате. Он вернется. Он должен вернуться. Потому что не могу терпеть боль в запястьях, в занемевшей челюсти, во всем теле, вдыхать тошнотворный запах мочи. Не хочу умереть вот так, в луже собственных испражнений. И я готов смириться, готов… если не на все, то на очень многое. Потому что, как бы ни было мерзко, я хочу жить…

***

Сглатываю сухим горлом, кажется, что кадык прилипает к гортани. Сил держаться нет. Пальцы, лихорадочно уцепившиеся за ножку кровати, дрожат от усталости и разжимаются сами по себе. Мычу, когда все напряжение снова приходится на опухшие запястья. Я орал бы в голос, если бы имел такую возможность. Волна боли накрывает так, что выворачивает наизнанку, заставляя выгибаться, упершись затылком в пол. Давлюсь сухим воздухом, забывая, как дышать. Хриплое дыхание бьется в ушах. Мне кажется, у меня галлюцинации, потому что мое дыхание слишком громкое, слишком чужое. Я слышу и другие звуки: шорох одежды, тихий всплеск жидкости. Замираю, выгнувшись и скосив глаза. Он сидит, вальяжно облокотившись спиной о стену, одна нога вытянута, вторая согнута в коленке. В руке — початая бутылка алкоголя. Смотрит, не отрываясь, тяжелое дыхание гулко звучит в тишине. Ширинка расстегнута, и он плавными быстрыми движениями гоняет возбужденно торчащий член с тихим чавканьем, не отводя жадного горящего взгляда. Дергаюсь неосознанно, ору неразборчиво, выгибаясь от обжигающей боли, и он выгибается следом, порывисто выдыхая, мычит едва слышно, закусив губу, выплескиваясь белесыми сгустками.

***

Паника накрывает с головой. Как я мог думать ночью, что надо подчиниться? Прогнуться под эту сволочь?! Лучше сдохнуть. Прямо здесь, прямо так! Как давно он здесь? Почему я не услышал? Блядь, он дрочил на меня! Как? Как такое может быть? Задыхаюсь от омерзения, но не могу оторвать взгляда, с брезгливой опаской глядя на то, как он с едва слышным стоном стискивает опадающий конец, выдавливая каплю спермы. Оглядывается в поиске тряпки и, не найдя, стягивает с себя футболку, чтобы вытереть руку и промокнуть живот. А после, отшвырнув смятую футболку, неторопливо заправляет обмякший член в штаны. Шумно глотает виски прямо из горлышка, умиротворенно глядя на меня и поправляя бугорок на штанах. С трудом сдерживаюсь, чтобы не задергаться, не забиться, вырываясь под его взглядом. Неосознанно оглядываюсь в поисках путей отступления. Но бежать некуда. Прикрываю глаза. Я должен успокоиться, должен… Не знаю, что я должен, как сделать, чтобы он разомкнул цепи. Если он сейчас не освободит меня, то я сдохну на этом коврике возле кровати. Что делать? Попросить? Слышу его дыхание, его тихую ругань, когда он поднимается, тяжело опираясь о стену. Движения тягучие, плавные, словно нарочито медленные, как тогда, в подвале. И ведет его из стороны в сторону так же сильно, когда он шагает навстречу. Он пьян. И, судя по ополовиненной бутылке, прилично. Плотоядным взглядом пожирает меня, словно готов проглотить живьем. Я только не могу понять, зачем? Что привлекательного может быть в жалкой дрожащей фигуре? Прикрываю глаза, чтобы не видеть его лицо, не сорваться в истерику, постыдно скуля и выкручиваясь из оков. Меня трясет от одного его вида. Только покрасневшее полукружие укуса на нижней губе радует взор воспаленной припухлостью. Слышу, как остановился в шаге от меня. — Твою ма-а-ать, — тянет тихо, видимо, учуяв запах, — об этом я не подумал… — стоит надо мной, покачиваясь. — Ничего, мы все исправим, правда, Май? Вздрагиваю и тихонько мычу, когда груди едва касаются подушечки пальцев. Проводит по шраму, дотрагивается до соска. Чувствую, как подрагивает нижняя челюсть, а зубы постукивают об измусоленный кляп. «Терпи, терпи…» — уговариваю сам себя. Мне нужна передышка, нужно снова ощутить контроль над своим телом, чтобы выжить, чтобы не сойти с ума. Значит, надо терпеть. Слышу тяжелый вздох: — Какой ты… — едва шепчет, — настоящий… — и затихает надолго. Приоткрываю глаза, обеспокоенный наступившей тишиной. Он сидит на корточках, с улыбкой разглядывая мое лицо. — Развязать? Едва не давлюсь всхлипом, горло сдавливает. — Ты осознал, кто хозяин? Он с интересом наблюдает за моими эмоциями, которые, несомненно, отражаются на лице. Тяжело дышу носом, сжимая кляп губами. Безысходность и отчаяние затапливают с головой, но одновременно с этим в груди жжет огнем. Чувство, которое мне сложно классифицировать. Знаю только: будь у меня свободны руки и что-то тяжелое в пределах досягаемости, я бы не задумываясь размозжил его череп. Бил бы до кровавого месива, до тех пор, пока ошметки мозга и капли крови не украсили бы эти скучные бежевые стены. Это чувство настолько странно и необычно для меня, что пугает. — Кивни — я пойму, — просит он, — и освобожу твои руки… Болят? — с сочувствием спрашивает, осторожно касаясь запястий, и я выгибаюсь, всхлипывая. Даже хорошо, что сейчас не могу говорить: если я выскажу, что накопилось у меня за эту бесконечную ночь, ни к чему хорошему это не приведет. Надо молчать, надо терпеть. Не слышать, не видеть, не чувствовать. Надо выжить, только это важно. Зажмуриваюсь крепко-крепко и киваю головой. Главное — не смотреть ему в глаза, чтобы не выдать себя. Всю свою ненависть и отвращение. — Вот и молодец, — смеется он. — Глотни, тебе не помешает, — придерживая лицо за подбородок, щедро делится содержимым бутылки. Задыхаюсь, едва не подавившись. Горло обжигает, перехватывая дыхание, а перед глазами пляшут искры. Уголки рта нещадно щиплет, но я не намерен отказываться от королевского предложения. Пью с трудом, проливая большую часть: через кляп это делать значительно труднее. Но это то, что необходимо. — Пей, не стесняйся. У тебя сегодня есть повод надраться… — мерзко ухмыляется он. — Я расскажу, но вначале — мыться. Недоверчиво запрокидываю голову, смотря, как наручники с глухим стуком падают на пол. Как долго я этого ждал. Вот только шевельнуть руками по-прежнему не могу. Я совсем их не ощущаю, будто нет их вовсе — совершенно не слушаются. Пока он, пошатываясь, идет, чтобы отсоединить цепь на ногах от кольца, я по миллиметру сражаюсь с собственными конечностями, пытаясь взять над ними власть. Он лишь смеется, глядя на мои мучения: — Вставай, — тычет ногой под ребра. Мне казалось, что лежать неподвижно было труднейшим испытанием в моей жизни. Но как я ошибался! Оказывается, обрести свободу намного мучительней. Чувствительность постепенно возвращается, и тысячи, миллионы мельчайших острых жал разносятся с кровью по всему телу, беспрестанно обжигая и раня его. Меня просто размазывает по полу болезненными ощущениями, боюсь дышать. И только алкоголь туманит разум, помогая не орать от непередаваемых мук. Он, с презрением поглядывая на мое подрагивающее тело, цедит напиток маленькими глотками. — Давай, Май, не будь тряпкой! — подбадривает, как умеет, и, не выдержав, помогает, насильно опустив руки к груди. Хмурится, глядя на следы, оставленные железом. — Ты сам виноват, Май. Зачем было так дергаться? — снова прикладывается к бутылке. — Надо проде… инде… блядь… — в замешательстве чешет голову, — продезинфицировать! — смеется, выговорив сложное слово. И резко, без предупреждения окатывает запястья виски. Ору, вгрызаясь в кляп, прижимая руки к груди: словно огнем полыхнуло, пальцы, скрючившись, трясутся мелкой дрожью. — Давай вставай, — торопит он меня, — долго еще возиться будешь? Я, конечно, могу помочь, — он дергает за цепь, идущую от кольца на ноге, и резко свозит с места, подтягивая ближе к двери, так что я от неожиданности бьюсь головой об пол. — Но, боюсь, тебе не понравится, — он ржет, — там лестница, — от его жизнерадостной улыбки просто воротит. Как доковылял до душа, я не помню. Помню только мучительно долгий спуск по широкой деревянной лестнице на трясущихся, подгибающихся на каждом шагу ногах. И я, скорее всего, сломал бы себе шею, навернувшись с нее, но он, то зубоскаля, то поторапливая быстрыми тычками и матом, подхватывал мое оседающее тело в критические моменты. Пришел в себя в уже знакомом белокафельном душе на коленях, скрутившись возле полыхающих огнем запястий, пряча их между ног, загораживая спиной от любых посягательств, потный, хрипящий, как загнанная лошадь. Голос за спиной заставляет вздрогнуть: — Ты хоть представляешь, как пошло смотришься в такой позе? Был бы не обоссанный, так бы и вдул. У тебя десять минут… — и дверь закрывается с тихим щелчком замка.