Ненавижу тебя...

До ближайшей душевой лейки дополз на четвереньках. Многострадальные конечности отзываются противной мелкой дрожью на мои старания. Встать просто нет сил. А веселенькая карамельная кабинка так далеко… Сверкает сладким прозрачным бочком, дразня и соблазняя. Но какая разница, где смыть липкий пот и мерзкий запах? Стеснение? Стыд? Осторожность? Не в этой жизни. Прислоняюсь к прохладному кафелю, тяжело дыша. С внутренним содроганием рассматриваю стертые запястья. Зачем дергался? Кожа измочалена острыми выступами металла. Темные, почти черные отметины вокруг припухших, горячих на ощупь порезов. Неприятно, но в целом все не так печально, как казалось мне ночью: буйная фантазия уже рисовала мне кошмарные картины рассеченных до кости ран, пробегая холодом по хребту. Дергаю надоедливый кляп, но не выходит: какие-то шнуры или веревка перепутаны с волосами. Узел затянут туго — не поддеть. Да и пальцы дрожат, не желая подчиняться. Изжеванные, истертые уголки рта нещадно саднят, но это ничего, это все заживет, главное, жив. Стягиваю грязные штаны, с трудом расстегнув болт непослушными пальцами. Джинсы застревают, прилипают к коже, цепляются упорно, закручиваясь вокруг ног. Сложнее всего оказалось вытянуть цепь из штанины: она нескончаемой змей все тянется и тянется, дергает лодыжку, путается в гачах, заворачивается в грубую ткань, словно живая, не желает выползать оттуда. Устав сражаться, оставляю все как есть: штаны, переплетенные мокрым комом с цепью. Задумчиво провожу пальцем вокруг резинки трусов, но, сколько ни уговариваю себя, что плевать и не важно, не могу. Не получается переступить через себя и стянуть эту жалкую… не преграду даже, так, тень иллюзии, что я хоть что-то способен решать. Шевелиться не хочется. Но надо мыться: десять минут истекут быстро. Ухмыляюсь тихо. Сутки в наручниках — и я уже готов прыгать на задних лапках в страхе разозлить своего мучителя. Смешно или страшно? Вот так и теряют человеческий облик. Стоит единожды переступить через себя. Оставить кляп, перестать бороться, прекратить сопротивляться… Дальше — по накатанной. А что потом? Сам буду подставлять задницу и разводить ягодицы? Ругаясь про себя, подтягиваю цепь и упорно распутываю упрямые штаны, чтобы после отшвырнуть их в угол. Ситуация в целом бесит, но рассердиться по-настоящему не получается: слишком устал. Едва поднимаюсь на ноги, придерживаясь о стену. Шатает. Спать хочется так, что готов упасть замертво, и кажется, ничто не сможет поднять меня. Видимо, сказывается бессонная ночь, а может, алкоголь так благотворно действует, спасая утомленный разум от перегрева. Мне самому непонятно, как можно спать в такой обстановке. Но, судя по ощущениям, можно, и похоже, даже стоя. Кран с вывернутыми на всю катушку вентилями выплевывает тугую струю, моментально окутывая облаком пара. Ощущения, словно нырнул в бассейн, полный кипящего шампанского: горячий воздух застревает в горле, а колючие капли, как пузырьки, лопаясь, пощипывают кожу. Упираюсь предплечьями, поднимая ладони повыше, чтобы не мочить запястья, и с наслаждением подставляю спину под горячий поток. Вода равномерно шумит, выбивая грязь и усталость, колотит острыми, полными чистоты каплями. Усыпляет тихим плеском стекающих в водосток ручейков. Смывает боль занемевшего тела, мерзкое ощущение беспомощности, страха, отголоски нескончаемой зимней ночи и холода, затаившегося где-то в груди. Слишком горячо, но даже подумать о том, чтобы шелохнуться, неохота. Клубы пара скрывают ослепительно чистый кафель с несмываемым запахом хлорки, обнимают густыми хлопьями тумана, успокаивая и убаюкивая. Глаза закрываются сами по себе. Башка изумительно пустая, даже удивительно. Только непреодолимое желание уснуть… Это я так наклюкался или переболел, перетрусил, переломился? До такой степени, что уже безразлично… Мерный шум сливается со стуком сердца, превращается в глухой рокот накатывающих на берег волн. Вздрагиваю, выныривая из безопасной изнанки, когда рядом звонко шлепают большие крепкие ладони: — Время…

***

Сон слетает мгновенно. Смуглая кожа мускулистых, с проступающими венами рук, мигом покрывшаяся каплями воды, незаживающие мозоли на сбитых костяшках, узкий шрам обвивает правое запястье. Дыхание, невесомо касающееся затылка, вызывает желание нервно поежиться, отмахнувшись от надоедливого присутствия. Он нависает сверху, так что ощущаю его всем телом, каждой клеточкой. Не делая попыток прикоснуться, не произнося ни звука. Но кого это может обмануть? От него веет силой, властью, опасностью. Он как ядовитая тварь, от которой на уровне инстинктов хочется держаться подальше. Его показательно расслабленная поза, широко расставленные ноги, предплечья, лежащие на глянцевой поверхности плитки чуть выше моих, прямо вопят мне в спину: «Ты моя собственность!» Расслабленность и усталость как ветром сдуло. Непроизвольно сжимаю кулаки. Стискиваю кляп крепче, усилием воли заставляя себя застыть на месте. Только непроизвольно съеживаюсь, скосив глаза, чтобы не пропустить ни единого движения с его стороны, но так мне видны лишь мокнущие синие джинсы и босые ступни. Шум душа, звучащий только что убаюкивающе, превращается в предостерегающий звон. Его рука скользнула вдоль тела так стремительно, что едва не отшатываюсь, но он лишь убавляет напор кипятка. — Умница, — шепчет на ухо, — все схватываешь на лету. Хочешь жить, — не спрашивает — утверждает, — умей прогнуться. Не вижу — чувствую каким-то шестым чувством, как его губы растягиваются в мерзкую довольную улыбочку. Такую, что неимоверно хочется стереть это недоразумение. Как угодно… Мазнуть ладонью, вытерев, как намалеванную мелом на школьной доске рожицу. Вмазать кулаком, разрывая ее кровью. А еще лучше срезать вместе с оценивающим взглядом, который физически осязаю на своей фигуре. Клинком крест-накрест. Чтобы всплески крови и оглушительный вой. Чтобы насовсем, а потом — в грудь по самую гарду и навалиться, ощущая упругое сопротивление плоти и затихающее трепыхание сердца. Меня пугают такие мысли. Никогда не был кровожадным, злым. В жизни не желал ничьей смерти… до сегодняшнего момента. И не испытывал таких ярких, живых эмоций. Впервые ненавижу так остро. Даже когда били, когда резали… Была обида, злость… Но так, что сдавливает грудь от кровавых мыслей, темнеет в глазах и кажется, слышу запах крови так ясно, что тянет смахнуть несуществующие брызги со своего лица… — Потереть спинку? — голос заставляет вернуться в реальность. Невольно напрягаюсь, деревенея, когда мягко касается мокрых волос. — Сегодня тебе можно практически все… в разумных пределах, конечно. Дергает за влажные пряди, запрокидывая голову. Теплые брызги тарабанят по лицу, в то время как предательский холодок скатывается по позвоночнику. Он проводит подушечкой большого пальца по губам, нажимая сильнее, вдавливает кляп глубже. Его пальцы как лапки неведомого паука пробегают по лицу, словно изучая его на ощупь, опускаются по шее, касаясь недельной щетины. — Надо побриться, — решает он, непонятно к кому обращаясь. Руки, обвиваясь вокруг талии, перекрывают воду. — Повернись. Зависаю на мгновенье, напоминая себе о здравомыслии. Как сложно не дернуться. Боюсь посмотреть на него, боюсь не удержаться, поддаться злости, вмазать по аристократично прямому носу, разбить постоянно усмехающиеся губы. Навряд ли мне это удастся, но соблазн настолько велик, что зажмуриваюсь, чтобы не видеть. Не хочу. Не хочу показать свою ненависть и боль. Не сейчас. Я устал. — Открой глаза. Палка поскрипывает под судорожно сжатыми зубами. — Открой… — жестко сдавливает гортань. Приоткрываю, не глядя на него. Куда угодно: в пол, в сторону, но не на него. Синие глаза сверкают насмешливо, завораживающе, притягивают своей яркостью. Он словно знает все, о чем я думаю. — Хорошо, — отпускает меня. Сгоняет капли с короткого ежика волос и, пройдя к двери, берет из кучки лежащих там вещей полотенце. Промокает грудь и бросает мне. — Вытирайся, займусь твоими руками. Настороженно слежу за ним взглядом. Он не нравился мне раздраженным и злым, он не нравится мне добрым. Сейчас он ведет себя свободно, по-дружески, будто мы старые приятели. А что будет через минуту? — На колени, — командует, не глядя на меня, роясь в пакете рядом со стопкой одежды. Неуверенно перетаптываюсь с ноги на ногу. — Давай не тормози, — хмурится, подойдя ближе и открывая небольшую коробку с красным крестом, — мое терпение не безгранично, — напоминает, и его брови морщинят переносицу. Я опять не успеваю заметить удар. Возможно, я слишком раскис, расслабился, устал. Но его пятка резко бьет под ребра, вышибая дух и заставляя скрючиться с тихим мычанием. — Почему вы все понимаете только позицию силы? — в его словах столько горечи, что впору пожалеть. — На пол, — коротко приказывает. Обжигаю взглядом, полным ненависти. Вся моя решительность, глупые идеи и рассуждения тают как лед под полуденным солнцем. Мне страшно до тошноты, когда он глядит на меня вот так. Так смотрят хищники, увидев свой обед. Пячусь, неловко отползая от него, пока не утыкаюсь в стену, вжавшись в нее спиной. Садится сверху, придавливая к полу своим весом. Выкладывает прямо на меня бинт, марлю, тюбик мази. — Давай грабли, — протягивает руку. Невольно отдергиваюсь от неожиданного жеста и морщусь, стукнувшись затылком о стену. Меня тошнит от насмешливого синего взгляда, зло сжимаю губы. Выдавливает густую колбаску крема на полоску марли. И, подмигнув, прижимает, крепко держа. Вою, выдираясь из-под него, но он лишь сильнее сжимает мои бедра ногами, ждет, когда утихну. Туго забинтовывает руку и переключается на другую. Все ловко, быстро, сосредоточено. Не обращая внимания на мои дерганья и мычание. — Ничего, жить будешь. А теперь бриться, — бодро заявляет и резко, не давая опомниться, свозит ниже, так что лежу под ним, лишь плечами упираясь в стену. Не отводя взгляда от расширившихся зрачков, выпрямляет ногу, положив ее возле моего плеча, и я, повернув голову, вижу каждое его движение. То, как он неторопливо поддергивает влажную штанину, как отвратительно медленным движением отщелкивает маленькую кнопочку на закрепленных тонкими кожаными ремнями ножнах, как с тихим металлическим стоном из ножен выходит клинок. Упираюсь в него кулаками, не осознавая собственных действий, выкручиваюсь, тяжело дыша. Но бежать некуда.

***

Мне страшно: до тугой судороги внизу живота, до пересыхающего горла и щекотания встающих дыбом волос. Словно в прошлое вернулся, в то время, когда чуть не умер, истекая кровью в ожидании скорой. Неприятные воспоминания выступают холодной испариной, затмевая разум. Мокрая, горячая футболка, рассеченная практически надвое, промокшие насквозь джинсы, становящиеся жесткими от подсыхающей крови, асфальт, щедро заляпанный красными пятнами, липкие дрожащие пальцы. Как же она пахнет! Запах густой, такой же липкий, как сама кровь… Острый, тревожный… И не разобрать, что так пахнет… Жизнь… смерть… или что-то еще… что-то, от чего волосы встают дыбом от возбуждения и кружится голова… Хочется сжать покрепче зубы и скулить, и рычать от слабости и злости. А она все течет и течет. Ты чувствуешь каждую каплю, каждое мгновенье… Осознаешь, что вот так, меж пальцев, утекает твоя жизнь. И рад бы остановить все это. Но она просачивается между дрожащих ладоней, пытающихся зажать, закрыть слишком большую рану… Перед глазами темнеет, словно на привычный, полный ярких красок мир накладывают негатив, который черной полупрозрачной пленкой закрывает от тебя знакомые дома, деревья, небо… Черноты все больше, а на периферии зрения пляшут яркие светлячки белыми неуловимыми тенями, и никак не поймать их взглядом. Стоит сосредоточиться, шевельнуть зрачками, как они разбегаются, прячась, и снова маячат с краю. Ноги подламываются, наполняясь слабостью… И сам не замечаешь, что уже лежишь, свернувшись в мокрый дрожащий клубок вокруг распоротой груди, то обреченно глотая воздух открытым ртом, то стуча зубами, едва видя что-то вокруг. И заданный самому себе вопрос остается без ответа: «Неужели все?» И, не веря самому себе, толкаешься ногами в непреодолимом стремлении куда-то уползти. Будто можно сбежать от собственной смерти. И это даже не больно, это страшно…

***

Не отвожу взгляда от острого жала, с отвращением чувствуя, как подрагивают руки. Он застывает на мгновенье, наслаждаясь моментом. — Руки за голову, — голос звучит хрипло. Не отводя стеклянного взгляда от тонкого лезвия, медленно кручу головой: — Нет. Знали бы вы, сколько усилий мне стоит не орать в голос, не биться в истерике на полу. Он удивленно приподнимает бровь, недовольно дернув подбородком: — Не вынуждай меня применять силу. Тебе не понравится. Нехотя подчиняюсь, заглядывая в его глаза. Там словно веселыми искрами плещется радостное возбуждение. — Сука, — мычу сквозь кляп, понимая, что попал, что сдаю себя с потрохами, проявляя слабость. Нельзя показывать страх. «Нельзя, нельзя, нельзя…» — кровью в ушах. Уговариваю себя, зажмурившись: «Не видеть, не слышать, не чувствовать… не видеть, не слышать, не чувствовать…» И почти убедил, как раз до тех пор, пока сталь ледяным пальцем не касается кожи. Всхлипнув, выгибаюсь, словно от разряда тока. — М-м-м, какой ты горячий, — шепчет, не отрывая жадного взгляда от моего лица. Ерзает своей задницей по моему животу, устраиваясь поудобнее. — Руки, — прикрикивает грозно, когда, не выдержав, отталкиваю от себя. Я уже не слышу, изгибаюсь, выползая из-под него. Перевернувшись на живот, егозю по сырому кафелю, как головастик в грязи, задыхаясь, словно воздух внезапно стал твердым. И застываю, когда он с силой дергает за волосы, задирая голову. — Слушай внимательно… — наклоняется к самому уху. — Мне надо тебя побрить… Поэтому ты не будешь дергаться… — делает паузы между фразами, как будто разговаривает с непонятливым ребенком. И я бы рад не дергаться, но лезвие в опасной близости не оставляет мне выбора. — Я это сделаю все равно… по-хорошему или по-плохому… Выбирать тебе… — замолкает, давая время осознать. — Что выберешь? — нависает надо мной, практически лежит, за волосы, как поводьями лихого коня, сдерживает мои дерганья. Я согласен решить этот вопрос по-хорошему, но паника захлестнула с головой: не дышу — хриплю, ощущая стальной холод лезвия на своем горле. «Опасность!» — стучит кровь в ушах совсем как тогда… С шумом вгрызаюсь в кляп, упираясь о скользкий пол, пытаюсь ползти, не осознавая собственных действий.

***

Надо заметить, он проявляет воистину ангельское терпение, еще минуту смотря на меня и ожидая благоразумия. Но, видимо, осознав, что толку мало, гибко изогнувшись, поднимает с пола бинт. — Руки за спину, — командует резко. Паника стучит в ушах, но металл, кольнувший кожу, убеждает подчиниться. Собрав в кулак всю силу воли, на которую способен, выравниваю дыхание, позволяя завести руки за спину, прижавшись щекой к полу и с трудом сдерживая рвущиеся эмоции. Он, сдавив руки, быстро наматывает бинт, связывает их, что-то бормоча и ругаясь. Я плохо слышу: у меня в ушах с грохотом бьется сердце, шумит водопадом, перекачивая кровь по венам. Приподнимает за предплечья, побуждая семенить коленками по скользкому полу, подтаскивает к душу. Прикрикивает, толкая спиной к стене: — Шире колени. Заставляет коротко взвыть, почувствовав почти привычную боль в плече, когда задирает спеленутые запястья, приматывая теми же бинтами к кранам. Выгибаюсь, подчиняясь боли. А он стирает выступившую испарину: — Сложно с тобой. Надо просто побриться… бри-ца… — произносит по слогам, словно я дебил, неспособный понять очевидных вещей, и я вспоминаю, как пьян он был всего двадцать минут назад. Это не добавляет спокойствия, но что я могу поделать? Он, уцепившись за кончик кляпа, крутит мою голову из стороны в сторону, в глазах снова радость. Берет маленький обмылок и возит по лицу, старательно намыливая. И снова нож — чувствую, как сдавливает грудь, как тяжело дышать. Он примеряется с тупым упорством, прикладывая его и так, и этак. Недовольно хмурится и, ухватив меня за нос, заставляет замереть, прислушиваясь к тихому скрипу сбриваемой щетины. Отклоняется назад, любуясь результатом. Снова приближается, на этот раз путая пальцы во влажных прядях, вынуждает обнажить шею. Стараюсь не дышать, плотно закрыв глаза, чувствуя, как острая кромка, карябая, скользит от подбородка вниз по шее. От усердия он касается кончиком языка верхней губы. Мычу тихо, протяжно, как мне кажется, умоляюще. — Заткнись, — вытирает сбритую щетину прямо о мое бедро. — Теперь кляп, — подцепляет кончиком ножа фиксирующую веревку. — Не ори, — предупреждает коротко. Челюсть с неприятным щелчком встает на место. Ощупываю внутреннюю поверхность щек распухшим языком. — Заткнись, — предупреждает снова, когда я лишь делаю попытку открыть рот. Но мне не сдержаться. Умоляю, едва шевеля непослушным языком: — Я сам… пожалуйста… — выходит глухо и невнятно. Но мой мучитель раздраженно поджимает губы. — Я… Нож резко утыкается прямо в губы: — Заткнись! Острие застывает, толкнувшись в верхнюю губу и рассекая нижнюю. Мгновенная струйка змеится, стекая по подбородку, капая на грудь. — Я предупреждал… еще звук — и вырежу твой язык, — глаза зло сверкают. Что остается? Обреченно замолкаю, сдерживая дрожь. Он еще долго царапает то подбородок, то щеки, придирчиво осматривая результаты своих стараний. — Ну вот, красавец! — наконец-то заканчивает процедуру, тянется, включая душ. Тщательно моет клинок и к моему глубочайшему облегчению прячет его в ножны. Безвольно повисаю на связанных руках, пот капает с носа, пощипывает испариной на свежевыскобленных щеках. Я измотан, словно пробежал многокилометровый кросс с полной выкладкой. — Просыпайся, спящая красавица, — хлопает по щекам, — пойдем покормлю.

***

Переодетый в чистые треники и футболку, иду, пошатываясь и цепляя стены плечами. Неосознанно приволакиваю ногу, сжимая в горсти цепь, чтобы не волочилась, издевательски позвякивая. Забавная, наверное, картинка: арестант на прогулке. Но мой конвоир не смеется, мне тоже не до смеха. Я настолько рад, что водные процедуры закончились, что не особо осматриваюсь в поиске выхода. Просто бреду следом за своим проводником, глубоко задумавшись. А подумать мне есть о чем. Я был уверен, что прошлое надежно спрятано, похоронено где-то в глубинах подсознания. Я пережил это, переварил и выплюнул. Давно ушли сны, я изжил в себе страх, изгнал неприятный холодок при виде режущих предметов. Я все забыл, разве что появилась глупая привычка отворачивать острие лежащего на столе ножа в другую сторону. И я уверен, если мне представится удобный случай воспользоваться клинком, я сделаю это без зазрения совести. Но стоило почувствовать жгучий холод стали, как воспоминания нахлынули снова, топя с головой, раздирая в клочья выдержку и хладнокровие. Теперь стыдно и обидно за проявленную слабость. Задумавшись, едва не падаю, споткнувшись о табуретку, стоящую рядом с тяжелым дубовым столом. — Сядь, — приказывает коротко, придерживая за плечо. Просторная, светлая кухня сверкает серебристыми матовыми поверхностями. Чисто, современно, пусто. Шкафчики, столешницы — все единой ровной, ни выступа, ни впадинки, поверхностью, бликует от многоуровневой люстры, разноразмерными шариками висящей под высоким потолком. Достает из верхнего шкафчика очередную бутылку и широкий толстостенный стакан. Янтарная жидкость булькает, заполняя тумблер едва ли не до краев. — Пей, — донышко гулко ударяется о стол. Недоверчиво смотрю на угощение. Впрочем, что мне терять? Словно лава прокатилась по пищеводу, сжигая все на своем пути. Закашливаюсь, неосторожно вздохнув, и, не найдя ничего, похожего на закуску, занюхиваю прямо бинтом. Пламя разгорается в желудке, вытравливая постыдный страх и неловкость. Звенящая напряжением струна где-то внутри с тихим звоном лопается. Предметы вокруг теряют четкость, звуки становятся громче, ситуация перестает быть безнадежной. А когда минутой позже передо мной появляется пластиковая тарелка с остывшей, но изумительно выглядящей яичницей, понимаю, что жизнь налаживается. Нежные, бархатистые дольки помидорок, потускневшие от жара, кусочки бекона горбятся в сугробах белка, бугорки желтков, покрытые тончайшей белоснежной пленочкой, упрямо выпирают, дразня и соблазняя. Захлебываюсь слюной, нерешительно глядя на нее, а живот дергает спазмом. Как флагшток втыкает пластиковую вилку в застывший желток: — Ешь. Какого черта! О последствиях подумаю потом, на сытый желудок. С жадностью накидываюсь на еду. Она остыла, но восхитительно вкусна. Он ухмыляется, затягиваясь сигаретой и поглядывая на меня. Рассеченная губа щиплет и снова начинает кровоточить, по подбородку стекает узкая струйка. Но мне наплевать: я не помню, когда ел в последний раз. Навряд ли это было неделю назад, я не протянул бы так долго, значит, он кормил меня. Вопрос, когда и чем. Но, сколько ни пытаюсь вспомнить, это остается за гранью моего сознания. Впрочем, сейчас это занимает меня меньше всего. — Кури, — протягивает зажженную сигарету после того, как я прикончил угощение с рекордной скоростью. Глубоко затягиваюсь. Так и сидим друг напротив друга: я за столом, он присел на край стола. У меня — стакан, у него — бутылка. Выдыхаем сизые клубы дыма. Удовлетворенно кивает и, зажав сигарету губами, кладет передо мной прозрачный файл с документами: — Читай. Снова плеснул в стекло янтарной жидкости. Глубоко вздыхаю. Я уже пьян и снова хочу спать, но понимаю, что эти документы важны. Они имеют непосредственное отношение ко мне. Они как завершающий этап бессонной ночи, этого фарса в душе. Что-то тревожно. Хочется отмахнуться от этого как от надоедливой мухи, смахнуть их на пол, а самому пристроить потяжелевшую голову на сложенные на столе руки и забыться во сне. Алкоголь все же сделал свое дело: я расслаблен и вял. Вытаскиваю всю пачку разом. С трудом сосредотачиваюсь на темных крапинках букв. Они, будто издеваясь, крутятся, подпрыгивают, изгибаются крутыми строчками и разбегаются, так что мне приходится усиленно сосредоточиться, чтобы прочитать хоть что-то. С трудом получается выхватывать лишь отдельные фразы и слова. Но это не вносит ясности. Протокол осмотра трупа… следователь… судмедэксперт… понятые… подписи разноцветными завитками по сухой серости бумаги. Еще листы, протоколы, дознания, свидетели, копии какого-то дела, фото… С трудом узнал в этом искореженном, обгорелом остове свою машину. Перед глазами все плывет. В моих руках осколки бреда… чьей-то глупой жестокой шутки. Ведь этого не может быть на самом деле? Поднимаю на него глаза, в ответ получаю зажженную сигарету. Снова курим в тишине. Я рассматриваю сухие листы с расплывающимися строчками. Буквы… много букв… Он не отводит взгляда от меня. С трудом склевываю знакомые буквы. Май Алексеевич Жигарь… алкогольное опьянение… авария… свидетели… смерть… Следователь… Воронцов С.В. Экспертиза… Фото. Рука дрогнула, когда взял, разглядывая уставшую, осунувшуюся Настюху, которая зло смотрит на меня. Не на меня, конечно, в камеру, но фотограф интересно уловил момент: кажется, сейчас подойдет и вмажет. Вновь она, теперь устало опирается на руку Димки, впрочем, выглядящего тоже не лучшим образом, уходит в даль, раздраженно оглядываясь в объектив. Снова бумажки. Фото… с трудом различаю в обгоревшем обрубке очертания человеческого тела… Это я? Почему-то хочется смеяться. На самом дне редеющей пачки — розовая узорчатая бумажка, большая круглая печать… Через весь лист крупными буквами: «Копия». Свидетельство о смерти… Май Алексеевич Жигарь… Дата рождения… дата смерти… Дальше прочитать не получается. Глупость. Я же здесь, я жив… Хочется сказать это вслух. Но почему-то боюсь это сделать. — Выпьем, — его голос вырывает из задумчивости… Сам не заметил, но в руке снова полный стакан. Поднимает бутылку, салютуя. — За тебя… не чокаясь… Пью, не чувствуя вкуса. — Я не понимаю, — опираюсь локтями о столешницу, придерживаю тяжеленную кружащуюся голову. — Что это? — Подумай, Май, ты же не дурак. Задумчиво провожу по подбородку, ненароком размазав подсохшую дорожку крови. Растираю между пальцами, зачем-то нюхаю, поднеся к носу. На стопку документов ложится розовое свидетельство о смерти: как завершающий штрих, как могильная плита. Точка. Кухня идет кругом, пляшет вокруг меня, словно я центр вселенной. Мне сложно думать: слишком много алкоголя, острых предметов, черно-белых фотографий, прошлого и будущего. Я подумаю об этом завтра. Смотрю на него, наверное, впервые без страха и напряжения. Мертвецам нечего бояться. — Я умер… Ты убил меня…