Ненавижу тебя...

Моя жизнь неуклонно превращается в ад. Он четвертый день подряд ебет мой мозг. И я начинаю медленно сходить с ума. Похоже, он завел новый ритуал. Каждое утро начинается одинаково. Скорее, не так. Когда он приходит, наступает мое утро. Он устраивается на верхней площадке лестницы. Всегда свежий, мокрый после душа, пахнущий сосновым бором и чем-то неуловимо пряным. Я могу учуять его даже с закрытыми глазами. Даже во сне унюхать его присутствие, как охотничий пес. На фоне сырого и затхлого воздуха подвала он как дуновение ветра, глоток лесной свободы. В его руках, привлекая внимание в сумраке серого подвала, сверкает ярко-кровавым пятном спортивная бутылка с широкой силиконовой трубкой. Первый глоток он делает сам, потом перебрасывает ее мне. Не понимаю значение этого жеста. Но в этом месте я вообще мало что понимаю. Ему не нравится, что я откручиваю крышку с трубочкой и пью через горлышко. Но он позволяет мне эту маленькую вольность. Там всегда одно и то же. Пахнущий химическим шоколадом протеиновый коктейль. Судя по мерзкому привкусу, обогащенный витаминами. Боюсь вспомнить — когда-то я любил шоколад. Зато теперь знаю, почему не сдох с голоду в первые дни. Этот напиток такой консистенции, что его можно глотать в любом состоянии, даже в беспамятстве. Мерзкий, слизистый, непонятного, видимо, по мнению производителя, шоколадного цвета. Я бы сказал, цвета детской неожиданности, но кого здесь волнует мое мнение? Мы сидим друг напротив друга. Я — скрючившись на полу, давясь этой псевдошоколадной массой. Он — выпуская клубы сигаретного дыма, лениво наблюдая мои потуги. Под его взглядом гортань сдавливает спазмом и упрямая жидкость сама по себе лезет обратно. Но я мужественно сражаюсь, не позволяя ей вырваться наружу. Потому что другого приема пищи может и не быть… Потому что ему не нравится, когда я отказываюсь от еды… Потому что он наглядно показал это в тот день… День, который я не забуду никогда… Я не считаю его в общей череде дней. Он особенный. Это день прозрения, день краха надежд, день познания себя…

***

Тогда я еще недооценил всю степень сумасшествия моего противника. Хотя должен был. Не понял, что происходит что-то важное. Возможно, все прошло бы не так болезненно, будь я чуть внимательнее. Но я думал, как достать нож, как нанести удар. Дурак! Я демонстративно оттолкнул бутылку в сторону. Конечно, мы же такие гордые! Есть в неволе не приучены. Пить всякое дерьмо тоже. Он, лишь насмешливо мотнув головой, вышел. Я даже успел возликовать, идиот… Но не долго длилась моя радость. Через две минуты он вернулся с мотком веревки… Подошел ближе, все так же насмешливо поглядывая на меня. С мягким стуком моток упал под ноги. Так же мягко у меня сердце упало в пятки. Уже тогда у меня засосало под ложечкой и волна мурашек пробежала по хребту. Но я встал, как учил меня когда-то тренер: локти ближе к корпусу, кулаки прикрывают челюсть, ноги шире, корпус вполоборота. Я еще верил, что могу хоть что-то изменить. Дважды дурак! Сейчас я поражаюсь своей глупости. Неуловимым взмахом ноги он поддернул цепь, роняя меня. Секунда — и крепкий хук выбил все мое осознанное сопротивление. Пока я ошалело хлопал ресницами, отгоняя звезды, золотой пылью роящиеся на тыльной стороне век, и пытаясь сообразить, где вверх, а где низ, он скрутил меня. Быстро, четко, умело. Будто всю жизнь только этим и занимался. Так что я, не успев прийти в себя, оказался обвязанным сложным переплетением шнуров. И пока в ярости дергал плененными руками, отчаянно не веря в свою незавидную судьбу, он, с треском разорвав футболку, продолжил ловко накладывать загадочную вязь. Я помню все слишком ясно. Все до малейшей детали… Как сейчас, чувствую объятия черных пут, как они обвиваются вокруг груди сложным узором, давят, стягивают, порабощают. Кровоток не нарушен, суставы не перетянуты — угрозы жизни нет, но сама поза унизительна по сути своей. Голени черным зигзагом плотно прижаты к бедрам, и нет возможности встать с колен. Запястья скручены за спиной, локти крепко стянуты друг к другу, что заставляет выгибать спину, на шее — удавка. Я плавлюсь, горю бешенством и негодованием. Неуклюже выворачиваюсь, проверяя крепость фиксации. Дергаю руками, стараясь хотя бы понять, что к чему привязано. Хриплю, задирая голову, потому что от каждого неосторожного рывка удавка давит под кадык, грозясь задушить. Я способен лишь стоять на коленях, выпрямившись или разведя колени шире, лечь грудью на пол, выпятив задницу. Никогда не жаловался на отсутствие фантазии, поэтому представляю, как пошло это может выглядеть. Щеки горят стыдом. Отдышавшись, начинаю все сначала, не в силах смириться. Он просто переждал тогда мой приступ бешенства. Подождал, пока я, потный и хрипящий в изнеможении, не обмяк, прижавшись грудью к прохладному бетону, яростно сверкая глазами. — Хорош… — прохладные пальцы прошли вдоль скулы. Отдернул лицо, отстраняясь от прикосновений: — Сука… Тварь безмозглая… Развяжи… Я понимал, что обвязка не тугая, не затрудняет дыхания и уж точно не может затягиваться сама по себе. Но мне казалось, что кольца, как живые, медленно и неотвратимо сокращаются, сдавливая грудную клетку тисками, налегают гранитными плитами, выжимая жизнь капля за каплей. И ничего с этим поделать не мог. Мне оставалось лишь рычать от злости и материться, скрежеща зубами. Слышать сквозь облако ярости, затмевающей рассудок, приближение паники. Осознав легкое, невесомое касание к своей заднице, снова провалился в черное бешенство, в ярости дергая из стороны в сторону руками и катаясь у его ног в безуспешной попытке освободиться. Заводясь все сильнее, не замечал, как затягиваю узлы туже, душа сам себя. И только совсем обессилев, распластался грудью по полу, широко расставив колени для устойчивости и уткнувшись мокрым лбом в пол, чувствуя капли пота, стекающие по вискам, испарину, холодящую спину. — Ненавижу… — следя за ним краем глаза, стиснув зубы. Видимо, ему надоело любоваться моей бесплодной возней. Толкнув ногой, завалил меня на бок и, зажимая своим весом, щедро плеснул склизкой струей в лицо, прекращая истерику. А после, собрав пригоршню мягкой, как болотная тина, массы, обильно размазал по щекам и груди. Снова набирая полную горсть, втирал в судорожно сжатые губы, сдавливая острыми пальцами щеки, борясь с упорно стиснутыми зубами, пропихивая жижу в узкую щель рта. Только тогда, давясь и кашляя, задыхаясь от омерзения, я осознал, как просчитался… Но даже в тот момент не все было потеряно. И возможно, все закончилось бы не так трагично, если бы я послушался, когда он, поднеся бутылку к лицу, тихо попросил: — Открой рот…

***

— Открой рот… Кажется, я израсходовал весь запас сил. Не шевелюсь, лишь тяжело дышу, чувствуя, как при каждом вздохе веревки впиваются в кожу. Но я еще пытаюсь сопротивляться, сжимая челюсти, когда он давит на щеки, стараясь приоткрыть его. Тогда он достает нож и с отстраненным видом подносит к губам, нацеливаясь протолкнуть между зубами, намереваясь воспользоваться лезвием как рычагом. И тут, зажмурившись, я постыдно сдаюсь, позволив пальцам скользнуть внутрь, с силой разжать, едва не вывихнув, челюсть. Не сразу понимаю, что произошло, когда он успевает затолкать в рот металлическое кольцо, глухо звякнувшее о зубы. Мыча, протестующе дергаю головой, но он, ухватив за волосы, не позволяет рыпаться, закрепляя ремешки на затылке. Никогда в жизни я не чувствовал себя более уязвимым и слабым. Крепко связанный, с широко разинутым ртом. Наедине с человеком, на лице которого не отражается ни единой эмоции. С человеком ли? Рот мгновенно наполняется слюной, которую я не могу проглотить, а язык по своей воле постоянно пытается вытолкнуть неприятный предмет изо рта — ощущаю кисловатый металлический привкус. Расширитель не дает закрыть рот, упираясь жесткими краями в нёбо. Металлическими усиками растягивает губы, не давая вытолкнуть кольцо, повернув его боком. Слюни текут безостановочно, свисают тугими сосульками с подбородка, капают на грудь. Подушечка пальца скользит по дрожащим губам, стирая кровь. Средний палец, беспрепятственно нырнув в рот, надавливает на язык, неторопливо скользит к горлу, погружаясь до конца, и снова появляется, нежным, ласкающим движением обводит губы, смачивая их в моей же слюне. На мои пленные, беспомощно растянутые губы, на тусклый блеск металла в моих зубах, на тонкую блестящую ниточку слюны, потянувшуюся за его пальцем, мучитель смотрит неотрывно и как-то завороженно. Как же ненавижу его. Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Чтобы не захлебнуться в эмоциях, не свожу глаз с собственного укуса на его губе, уже практически зажившего. Он ухмыляется, поймав мой взгляд. Тянется, предусмотрительно ухватив за волосы, не давая отстраниться. Скользнув языком по кольцу, погружает его глубоко мне в рот, проводит по нёбу, по-хозяйски нагло заигрывает с моим. Завладев губой, оттягивает ее и отпускает с мерзким хлюпающим звуком. Вскрикиваю возмущенно, мотая головой. — Так лучше, — насмехается он.

***

Но на этом он не заканчивает свой урок. Резко опрокидывает на спину, так что приходится выгнуться, удерживая равновесие, махнув связанными культяпками, словно перевернутая черепаха. С ужасом представляю, как это выглядит со стороны. Садится рядом, вытянув одну ногу и подтягивая меня к себе, запрокидывает голову, упирая мою шею в свое бедро, так что голова невольно запрокидывается, теряя опору. Сверху на шею ложится широкая крепкая ладонь, удерживая злую дрожь, ловя загнанное дыхание и одновременно заставляя держать запрокинутый подбородок на одной плоскости с грудью. Самое ужасно, что все это происходит со спокойным, скучающим взглядом, словно он делает какую-то рутину, обычную, но нужную работу. Страшно до цветных точек перед глазами и звона в ушах. Рвусь из последних сил, с трудом сдерживая злые слезы. Мычу неразборчиво, всеми силами стараясь выскользнуть из этой ловушки, едва не захлебываясь слюнями. Но, глядя в его лицо, понимаю, что даже молить о пощаде бессмысленно. Снова в руках кроваво-красная бутылка. Гибкая силиконовая трубка медленно проникает сквозь металлическое кольцо расширителя, неотвратимо приближается к непроизвольно сжимающемуся горлу, толкается глубже, карябая слизистую. Я ни жив ни мертв. Я задыхаюсь, захлебываясь слезами, соплями, слюнями, кашлем, страхом и паникой. Вою что-то безумное. Но он непреклонен. В ужасе распахнув глаза, чувствую, как инородный предмет проникает все глубже и глубже, распирая гортань. Он спокоен, лишь крепче зажимает шею, сдерживая судорожные дерганья. Давлюсь, лицо красное, блестящая сосулька слюны свисает из уголка рта, вены вздулись на лбу, а трубка толкается еще глубже, не давая вздохнуть. Я задыхаюсь, я умираю от нехватки кислорода! А он стискивает податливый сосуд, выдавливая тягучую кашу прямо в гортань… Сталкивает меня со своих колен, благосклонно повернув на бок, не позволяя окончательно подавиться. Сдерживая судороги, одним резким рывком выдергивает злосчастную бутыль. Выгибаюсь, закатывая глаза. Рвота фонтаном вырывается наружу, тошнотворной слизью просачивается через нос, выкашливаясь горлом, заливает подбородок. Без сил упираюсь лбом в пол, пачкая щеки в коктейле, со свистом втягиваю воздух, чтобы снова давиться удушающим кашлем, отхаркивая остатки тошнотворной слизи. — Здесь я главный! Ты принадлежишь мне… и делаешь то, что я приказываю… — сжимает горло, привлекая внимание. — Запомнил? — Я не могу говорить, я разучился дышать. Но он встряхивает меня крепче. — Ты понял? — сиплю неразборчиво, стараясь если уж не сказать, так звуками обозначить требуемое. Отпускает, брезгливо дернув рукой. — В следующий раз все слижешь, — бросает, направляясь к выходу, оставляя хрипеть, извиваясь в шоколадной луже.

***

Я, кажется, вообще много чего понял в тот момент. Понял, какой я тупоумный дебил, как глубоко ошибался, надеясь затаиться, обмануть… победить… Идиот! Понял, как тонка грань жизни: неосторожное движение — и все… Понял, что он не человек. Не может быть человеком. Узнал, что такое подчинение. Смешно вспомнить: раньше я думал, мой начальник чересчур давит на меня. Вечером он приходит опять. Все это время я неподвижно лежал, едва вдыхая наполненный химией и рвотой запах, с трудом сумев отползти от лужи, неловко перебирая связанными коленями. Не совсем соображая, где я и зачем. Ощущая себя липким, грязным, беспомощным… Но мои чувства где-то в стороне, за пределами сознания. Я боюсь дышать: каждый вздох пробегает искрами электрического тока по паутине веревок, заставляя отзываться тихим мычанием. Я бы прекратил дышать, но похоже, это не в моей власти. Явственно чувствую впивающиеся в тело шнуры: каждый узел, каждый изгиб и виток. Я в ловушке, в гигантском капкане, в паутине черной дыры, и она затягивает меня внутрь, всасывает, поглощая страх, дрожь и другие эмоции, окутывая непреодолимым коконом, непроницаемым для внешних воздействий. Обвязка давит, сжимает, заставляя тревожно напрягать мускулы, и одновременно с извращенной нежностью успокаивает, даря странное чувство покоя где-то глубоко внутри. Тугие кольца дают нерациональные ощущения дружеских объятий. Словно ты бьешься в истерике, а твой друг обнимает тебя, не давая разбить голову об пол. Сопротивление враждебно, но где-то в глубине души осознаешь: он заботится о тебе. Это странно, непонятно и невозможно объяснить, но я уже не принадлежу себе. Я словно потерялся очень глубоко в себе или, наоборот, смотрю на себя со стороны, как на чужого. Время остановилось. Мне сложно даже моргнуть. Движения век даются с трудом и длятся нескончаемое количество секунд, минут, часов… Я вижу, как он подходит, но не могу шелохнуться. Вижу, как садится передо мной на корточки, как приближается его рука, убирая сухую заскорузлую прядь волос с лица, но я не чувствую прикосновений, даже когда он касается липкой щеки с засохшей морщинистой корочкой, поворачивая голову, расстегивает застежку на затылке, легонько надавив на челюсть, вынимает стальное кольцо. Мгновенно забываю про него, стоит ему скрыться из вида. Меня страшит собственно безразличие. Где-то в глубине души понимаю, что, если сейчас не заставить себя пошевелиться, не выйти из этого состояния, я погружусь в него навсегда, утону в своей беспомощности. Шум воды на заднем плане если и тревожит меня, то не настолько, чтобы вернуться. — Май… — вновь садится на корточки. — Май, закрой глаза. Я слышу, но не могу… Тогда он прикрывает их своей ладонью. Первые холодные капли, падающие на лицо, воспринимаются как недоразумение, досадное, неприятное, но не критичное. И только когда в лицо брызгает струя ледяной воды, я инстинктивно отдергиваюсь. Это становится первым движением. Он смывает грязь вокруг, орошая бетонный пол из резинового шланга, гонит мутную струйку к туалету, смывая в зев водостока. Окатывает меня дождем холодных брызг, добиваясь столь необходимой сейчас реакции. Трет рукой волосы, промывая пряди. Занемевшее тело начинает ломить, следом приходит дрожь. — Ты слышишь меня? С трудом заставляю собственное тело подчиняться. Даже кивок требует невероятной концентрации внимания. — Посмотри на меня… Это сложнее… Мне совсем не хочется этого. Но он, ухватив за подбородок, приподнимает голову, заставляя смотреть на него. — Ты понял, что произошло, Май? Ты был наказан за непослушание. Меня снова трясет мелкой изматывающей дрожью. Понял ли я? Я понял, что, забрав мою смерть, теперь он повелевает моей жизнью. Может забрать, может оставить, может превратить в дикий кошмар наяву… Повелитель. Киваю. Он медленно распутывает узлы, гораздо медленнее, чем завязывал. Быстро осматривает места, на которых веревка впивалась в кожу. И уходит, унося веревку с собой… Ночью не сплю, дрожа на холодном мокром бетоне. Состояние мутное. Словно я пережил что-то необычайно важное, но не помню об этом. Думать не получается. Строить планы и принимать решения тоже. Это неважно. Потеряло ценность и смысл. Это был тяжелый день.

***

А в следующие дни все продолжается. Он снова сидит на ступенях и пускает сизый дым, только теперь я пью протеиновый коктейль, не поднимая на него глаз, непрерывно ощущая его взгляд на себе. Зачем он смотрит на меня, что интересного можно увидеть? Следы побоев? Синяки разной степени цветности и формы? Не сошедшие за ночь ребристые следы от веревок? Незаживающие корявые губы с глубоким порезом, который никак не затягивается? Не успевает. Потому что, когда я ору, рана снова трескается, разбрызгивая алые капли. А может, остатки самообладания, гордости или непокорности? Он ждет, когда я прикончу ненавистный напиток. Потом предлагает мне закурить. И я соглашаюсь. Это тоже часть ритуала. Ему зачем-то надо заглянуть в мои глаза, когда я прикуриваю от его бычка. И я стараюсь не дрожать, когда тянусь к тлеющему выкурку. В его глазах — безразличие и холод. Тогда зачем он приходит сюда? Зачем выедает мой мозг четвертый день подряд? Почему не убил? Неосознанно тяну время, делая короткие затяжки, мечтая, чтобы эта сигарета никогда не заканчивалась. Он терпелив: ждет, когда докурю до самого фильтра, не показывая признаков нетерпения. Но стоит отбросить бычок, как все начинается сначала. Я ожидал этого. Я готов. Но все равно каждый раз вздрагиваю, услышав знакомый вопрос, надоевший до тошноты: — Зачем, Май? В эти моменты он напоминает мне строгого учителя средней школы: столько терпения и внимательности. Таким тоном он мог бы спрашивать у нерадивого ученика: «Май, зачем ты дернул за косичку Петрову? Зачем, Май, ты разбил окно?» Я не понимаю, что ему надо. Что он хочет услышать? Не знаю, как отвечать на этот вопрос. Что бы я ни сказал, все в конечном счете приводит его в бешенство. Я старался говорить правду, искренне пытаясь объяснить, почему надо помогать людям. Он бьет меня по лицу и кричит, выходя из себя, что я дурак! Как будто я сам этого не знаю. Что я вру и так не бывает! Он мне не верит! Не верит, что можно быть таким тупым идиотом. Я пытался молчать, но это выводит его из себя еще быстрее. Он словно ставит цель выбить из меня хоть что-то и делает это так умело, что уже через пару минут ору, разбрызгивая кровавые слюни. А когда уходит, на грани сознания блюю в ржавый толчок шоколадным коктейлем. Я пытался врать, но и это не помогает: он видит меня насквозь и злобно шипит сквозь зубы: — Вре-ш-ш-шь, падла! Не с-с-смей мне врать! Он бьет, словно выплескивает накопившуюся злобу и боль. Словно мой поступок задевает его. Словно я виноват в чем-то лично перед ним.

***

— Чего ты добиваешься, Май? — черные кроссовки с найковским свушем* останавливаются возле лица. — Тебе больно? — Мне больно, — шепчу, жмурясь от этой боли. — Тогда зачем ты заступился? И все повторяется вновь. Мне хочется орать в его лицо, чтобы он услышал меня, разбить вечно усмехающиеся губы, чтобы он увидел меня. Посмотрел как на человека, а не экзотичную зверушку, лопочущую на непонятном языке. У меня не остается сил говорить одно и тоже. Это пытка. Тот парень давно умер. Я, вчерашний, тоже мертв. Это я ощущаю ужасающе четко — холодной, звенящей пустотой внутри. Там, куда постоянно попадают его выбивающие душу удары. Что-то отмирает во мне после каждой встречи. Я становлюсь другим. Испуганным, забитым, неживым. Каждый раз мне нужно больше времени, чтобы встать и, пошатываясь, зажимая ребра руками, дойти до крана, чтобы смыть кровь с лица. И мне страшно, что однажды наступит момент, когда я не смогу подняться. И рассуждения о том, что хочу жить, уже не помогают. Я хочу одного: чтобы этот бессмысленный ритуал прервался. Я устал. Я понимаю, что с каждым шагом приближаюсь к чему-то неизведанному, жуткому. И засунуть руку в решетку к разбитой лампочке уже не кажется такой дикой идеей.

***

Сегодня пятый день, и он не идет. Я жду своего коктейля и сигареты. Жду новой порции издевательств и боли. Но его нет. Я сижу, как верный пес, упершись взглядом в дверь, но он все не приходит. Я даже не могу радоваться этому. Мне необъяснимо страшно. Страшно, что случится что-то еще. Что-то более кошмарное и отвратительное. То, что я не смогу проглотить, как шоколадный напиток. То, что я не смогу смыть, как кровь. Я жду…