Ненавижу тебя...

Знойный день, сочащаяся истомой зелень, стрекот кузнечиков. Небо, синее до замирания сердца. Смотрю, и хочется раствориться в его глубине меж призрачных остовов облаков. Такого неба не бывает на самом деле. Словно гигантскую пузатую плошку, украшенную праздничной синей глазурью, перевернули над головой. Хочется потрогать, колупнуть ногтем лазурь, убеждаясь в ее реальности. Но все же лучше просто любоваться, лежа на муравном ковре лесных трав, подложив руки под голову, и смотреть, смотреть. Пахнет земляникой, солнцем и сосновым бором… Где-то в вышине одиноко кружит тень птицы. Хищник высматривает добычу. Коршун, а может канюк. — Май, беги! — синюю тишину разрывает звонкий девичий крик. Сердце встрепенулось, застучало, забилось, как испуганная птаха. — Беги… Оглядываюсь, приподнявшись на локтях. Спокойствие разлито густым сосновым экстрактом в прогретом воздухе. Ржавые сосны ровные, высокие, как телеграфные столбы, прожарены солнцем, словно свечи, плавятся прозрачной слезой ароматной смолы. Вот только высоко на пригорке между ярко-рыжими стволами, как живой, клубится туман. Растет, уплотняется, набухает, прямо на глазах поднимаясь выше головы, и, повременив, словно перебродившее тесто, лениво переваливается через вершину. Мягкой, бархатистой стеной стекает по склону, сжирая пространство и высоченные корабельные сосны. Вскакиваю, недоверчиво наблюдая за этим явлением. — Беги, Май! — надрывается истошно невидимый наблюдатель. Неуверенно отступаю, а потом и вовсе срываюсь на бег. Несусь, цепляясь руками за стволы, прилипая к шершавой коре, к прозрачным резко пахнущим каплям смолы, едва успевая оберегать лицо от хлещущих колючих веток. Спотыкаюсь о корни и, едва не падая, перебираю руками, с трудом удержавшись на ногах. Ветер ледяным дыханием рвет ветки, воет, засыпая волосы прошлогодними жухлыми иголками. Бегу, прикрывая глаза руками, не видя ничего вокруг. Еще порыв — кружит, едва не сбивая с ног, заставляя замереть на месте, оберегая лицо, сжимает ледяными ладонями. Ощущения как в прорубь с головой. Шагаю в сторону, лишь бы вырваться из морозного смерча. И застываю, неуверенно оглядываясь. Я не заметил, как радостная зелень травы сменилась чавкающей при каждом шаге болотной почвой, пружинящей под ногами ненадежным ковром. Склизкие бороды мха свисают с черных мокрых трупов деревьев, натыканных то тут, то там. Мертвая настороженная тишина, укутанная серой кисеей тумана, липкой сетью щекочет лицо. Только что был солнечный сосновый бор, а теперь — туманное зыбкое болото. Страх пробегает по спине мокрыми паучьими лапками. — Беги… — стучит кровь в ушах… Куда бежать? Мгла не отстает, набухает темной грозовой стеной за спиной, вспыхивает тусклыми всполохами, ворчит отдаленными грозовыми раскатами. Холодит спину призрачными взглядами. Едва уловимые краем глаза движения заставляют нервно оглядываться. Совсем рядом… Отступаю, а потом снова бегу, не разбирая дороги. Мгновенно пачкаюсь грязной тиной, разбрызгивая дурно пахнущую жижу. Хрип разрывает горло. Падаю, поднимая столб грязных брызг, запнувшись о корявый, покрытый тиной и грязью корень. Одежда мгновенно промокает, руки по локти в темном болотном мазуте. Оборачиваюсь, загнанно дыша. Черня лоб тиной, вытираю щекочущую полоску пота, всматриваясь в седую муть. Туман клубится, обтекает со всех сторон, берет в кольцо, образуя смутный силуэт, нависающий надо мной. В ужасе переворачиваюсь на спину и отползаю, толкаясь ногами, не смея оторвать взгляда от призрачных очертаний. Прямо под ногами, мгновенно забурлив липкими пузырями, из мрачной теснины вырываются корявые черные корни. Склизкими змеиными телами захлестывают ноги, обжигая могильных холодом, тянут, распиная на зыбком насте. Сворачиваются вокруг запястий, бедер, груди… дергают, вжимая в плеснувшую грязь. Чувствую, как тянут… медленно, неуклонно… вниз… в жадный зев болота… под зыбкую травяную поверхность. В ненасытную болотную пасть. Туда, где нет дна. Где гниение и смерть. — Нет, нет, нет… — чувствую, как дрожат от напряжения мышцы — не удержать! Уже по пояс в зыбкой грязи. Вокруг чернота… мягкая, склизкая, вонючая. Что-то шевельнулось совсем рядом. И справа тоже. Тяжело дыша, вглядываюсь в серую мглу. Что скользит в жидкой грязи прямо на меня. Что это? Вскрикиваю, засучив ногами, когда что-то снизу невидимым жалом впивается в бедро. Кожу словно прижгло тлеющим углем. Рвусь с удвоенной силой, едва сдерживая панический крик. Опять обжигает. На этот раз руку! На предплечье упруго извивается блестящая мазутным боком пиявка. Я таких в жизни не видел. Огромная, жирная. С омерзением дергаю за резиновое тело, но она лишь растягивается, не желая отрываться. Рядом движение — еще пиявка. И еще. Как же их много! Грязь вокруг кишит черными гибкими телами. — А-а-а-а… бултыхаясь в полужидкой каше, панически цепляясь за пучки жидкой травы. Тишина пуховой подушкой придавливает, гася звуки в плотном сгущающемся тумане. — Нет… — хватаясь за ломкий бурый тростник, вытягивая непослушание тело из липкого плена. Большой пузырь лопается прямо перед лицом, обдавая брызгами и непередаваемым смрадом. С трудом подавив панику, тяну за ненадежные космы бурой травы: мягко, без рывков, еще немного. Но стебли рвутся, предательски оставаясь серой трухой в кулаках. Раз — и с громким чавканьем ухаю в глубину по самую грудь и следом рывком за ноги — по шею, только руки над запрокинутой головой истошно мечутся в поисках опоры. Синева на мгновенье мелькнула сверху… и погасла в серой зыби, стертая взмахом гигантской туманной руки. Ловушка схлопывается, закрывая в плотном душном мешке. Ору, срывая горло… — Май! — звенящая тишина вдребезги разбивается хрусткими осколками неба. — Май! Май! — оглушает хриплым вороньим карканьем. — Май…

***

— Май! Май, твою мать! — носок ботинка ощутимо тычет под ребра, толкает в челюсть, запрокидывая голову. — Май, хватит орать, — голос пьяный, веселый, довольный, — проснись… Сажусь, нервно оглядываясь: кажется, в углах подвала все еще шевелятся холодные склизкие корни и никак не вдохнуть полной грудью, словно она сдавлена толщей жидкой тины. — Хватит спать! — в его пьяном радостном энтузиазме можно купаться. — Смотри, что я тебе принес! — трясет перед лицом ворохом кожаных полос. Стираю пот с лица. Неужели опять? — Тебе страшно? — с наигранным изумлением приподнимает брови. — Ты боишься… — расплывается в улыбке так, что хоть лезь на стену. Но я не боюсь. Я почти привык. Только чувство самосохранения заставляет напряженно следить за ним взглядом и неосознанно пятиться, увеличивая расстояние между нами. — Что тебе надо? — Не боишься? — уточняет он, и мне чудится разочарование в голосе. — Правильно, — наступает на цепь, не давая забиться в угол, — меня не надо бояться, меня надо слушаться. И все будут довольны, правда, Май? Неуверенно смотрю на кожаные ремни в его руке, и неприятное предчувствие холодит спину.

***

— Ты не можешь… — кулаки сжимаются до боли, до кровавых лунок от ногтей, когда самая длинная полоска сгибается в широкий ошейник. — Я не… не позволю, — голос предательски срывается. Он улыбается, глядя с пьяным умилением. Как на котенка, наконец-то приучившегося к лотку. Тянется к волосам, чтобы погладить. — Я человек… Ты не посмеешь, — отстраняюсь от прикосновений. Удивленно изгибает бровь, глаза раздраженно сверкнули. Нельзя злить его. Это опасно. Но тошно от одной мысли, что как скотину за ошейник — на цепь. Я родился в стране, которой уже нет, но до сих пор помню надпись в букваре: «Мы не рабы, рабы не мы…» — Здесь я решаю. Неужели до сих пор не понял? Ты не производишь впечатление глупца. Но твои поступки… — Я не животное, я не дамся… — Не давайся, — пожимает плечами, шагнув навстречу… Медленно отступаю. Плевать на последствия, на все… только не так. Слишком унизительно. Любой ценой не подпустить к шее. Может, удастся сбить с ног? Он пьян, но не уверен, что это преимущество. По крайней мере раньше не помогало: он сильнее. — Не надевай… Я… сделаю, что ты хочешь… — прячу глаза — стыдно. Перед самим собой стыдно. — Сдаешься? Так быстро? Не ожидал… — разочарование сквозит в голосе. — На колени, живо… Ноги шире. Руки за спину, собери в замок, — команды резкие, как удары. Откуда столько металла в голосе? Откуда столько покорности? Только пальцы, сцепленные за спиной, подрагивают после каждого вскрика. Останавливается передо мной, близко-близко. Виден каждый рубчик ткани его безукоризненно выглаженных черных брюк. Закрываю глаза, когда пальцы мягко касаются лба, убирая спутанные пряди. Тихо звякнула пряжка ремня… Тишина… Ничего не происходит. Но стоит, не выдержав напряжения, приоткрыть глаза, звучит: — Отсоси мне… Отдергиваюсь так резко, что невольно заваливаюсь на спину, царапая локти о бетонный пол. — Что? — смотрю широко раскрытыми глазами. На грудь падает уже знакомое кольцо с ремешками. — Отсоси мне… С ужасом перевожу взгляд с блестящего предмета на него. — Ты сказал, что сделаешь, как я хочу… — спокойно поясняет, как маленькому. — Хочу, чтобы ты отсосал мне. Как в лесу… — мечтательно улыбается. — Со стволом во рту ты выглядел зашибенно: так пошло, что у меня встал на тебя. Тогда я решил не убивать тебя сразу. — Я не могу… — Блядь, Май! Слишком много слов. Буду — не буду. На колени! — орет, разбрызгивая слюни. — Руки! — выбирает из вороха полосок самые короткие и, щелкая маленькими навесными замочками, закрепляет кожаные наручники, плотно обнимающие запястья. Крепит короткую, сантиметров двадцать, цепь. — Ноги вытяни, — поддернув штанины, садится на корточки. Сердце забилось, застучало, когда на мгновенье из-под приподнявшейся штанины показался край ножен. Или сейчас — или никогда. И пока он задумчиво смотрит на кольцо, уже изрядно натершее лодыжку, я борюсь с собой: старательно опускаю голову, пряча глаза, чтобы не выдать свои помыслы. Сейчас! Пока занят, пока нагнулся, заменяя кольцо на кожаные оковы. Все просто. Навалиться, выдернуть клинок, воткнуть в плечо по самую гарду, найти ключ, бежать… Нет, нельзя… Смотрит… Нервно облизываю губы, отворачиваясь, он улыбается в ответ. Гляжу на свои руки, на широкие кольца наручников с тонкими, почти игрушечными замочками на изогнутых душках. Прокручиваю плотно облегающее кольцо, звякнув цепью. Это нереально. Какая-то невероятно глупая шутка. Бред. Как и все происходящее в моей жизни в последнее время. И мне проще поверить в собственное безумие, чем в такую реальность. — Остался ошейник, Май… — высоко поднимает широкую полоску кожи. Сердце уже где-то в горле. Черный с металлическими клепками и кольцом для поводка — типичный собачий ошейник. Где он его купил? В секс-шопе или зоомагазине? В горле пересохло — никак не проглотить тугой комок. И взгляд тоже не отвести от кожаной полосы, от растянувшихся в издевательскую улыбку губ. Стыдно и мерзко. Щеки горят огнем. Стою на коленях, опустив взгляд в пол, и мне кажется, что стены подвала кружатся вокруг меня, сжимаются, замуровывают заживо, выдавливая кислород, что и не вздохнуть больше. Кто я? Кем стану с кольцом на шее? Что останется от меня? Почему не могу шевельнуться, почему не борюсь? Касается осторожно подбородка, приподнимая голову. — Смотри на меня, Май… — почему-то шепотом. И я смотрю, как завороженный, не смея оторвать взора от приближающейся удавки, от горящих в предвкушении глаз, от приоткрытого в нетерпении рта, от тяжелого, чересчур порывистого дыхания. Вот сейчас, пока отвернулся. Переношу вес на носки, напрягая мышцы. Главное, не поскользнуться, не споткнуться в последний момент. Снова не выходит. Обходит кругом, вставая за спиной. Взгляд как наждак карябает спину. Капля пота стекает по виску. Дыхание горячее, жаркое, липким потом — по спине. Запах алкоголя такой плотный, что невольно задерживаю дыхание. — Ты дурак, Май… — обжигает словами ухо. — У тебя все написано на лице… Убить меня хочешь? — смеется он. Опускаю голову, грызя губы. Как удержаться, не завыть в темноту, не забиться в жаркой истерике? Он видит меня насквозь. Что делать? Выждать или действовать? Но другого шанса может и не быть. — Ну же, Май, что выберешь? Покорность или свободу? — кивает на отрытую нараспашку дверь подвала. Беги — не хочу. Сейчас, когда он снял с лодыжки цепь. Что может меня удержать? Неосознанно подаюсь вперед. Но в тот же миг удавка перехватывает шею. — Ответ неверный, — шепчет прямо в ухо, затягивая петлю. Хриплю и вырываюсь, выцарапывая тугое кольцо непослушными пальцами, с ужасом осознавая, как темнеет в глазах, как легкие горят огнем и спазмами выгибает тело. Он ослабляет нажим, только когда, едва сипя, без сил оседаю, прекращая сопротивляться. Ошейник? Ерунда. Даже не замечаю, как он застегивает замок. Давлюсь вновь полученной возможностью дышать. Слабо копошась на полу, жадно глотаю воздух синеющими губами. От слез все плывет перед глазами. Расплываются темным пятном его классические, с идеально острой стрелочкой брюки, рубашка с небрежно засученными рукавами превращается в белое облако, а переполненная пьяным смехом улыбка кружится и порхает, словно неведомая птица. — Даже не пытайся… Я всегда быстрее.

***

Хочется свернуться клубком, оплакивая свою судьбу. Но именно сейчас он расслаблен, погружен в пьяное веселье, захлебывается задорным смехом. Сидит на корточках, покачиваясь из стороны в сторону. И настолько увлекся моралью, что совсем не смотрит на меня. Напрягаюсь, сжимая кулаки, сосредоточенно выжидая момента… Встает, пьяно качнувшись. Сейчас! Рвусь, сильно боднув лбом в пах. И тут же следом прыгаю сверху, роняя на спину. Я не учел одного. Что ошейник плотно облегает шею, а к толстому кольцу пристегнута цепь, та самая, которая совсем недавно удерживала мою ногу. Резкий рывок — и, громко всхлипнув, почти задохнувшись, падаю на спину, откинутый назад кожаной удавкой. Дышу сипло широко открытым ртом, глядя на темный вращающийся потолок. Времени нет. Он громко матерится, держась за затылок, которым приложился об пол, приподнимается, с удивленным недоумением глядя на меня. Что делать? Нож! Нужно забрать нож! Комкая ткань брюк, подтягиваю его к себе. Наваливаюсь на извивающиеся ноги, нащупывая ножны. Вот он! Путаясь в штанине, едва сдерживая сопротивление, выдергиваю клинок. И сразу замах. Надо хотя бы ранить. Не важно, куда. Главное — ткнуть, ослабляя кровопотерей. Кричу от злости, от переполняющего адреналина, вонзая клинок. Но, уже замахнувшись, в движении, понимаю — не успел. Рычу, получая оглушительную плюху прямо в челюсть. Качусь вслед за добытым с таким трудом клинком, который, выскользнув, звонко падает в темноту. — Сученыш, — шипит он, мгновенно оказываясь на ногах, — убью… — цедит сквозь зубы, наступая на меня. От его бешенства мороз застывает на коже мокрой дрожью. Выхода нет. Снова нет выхода. Или я — его, или он — меня. В панике ощупываю полутьму подвала, затравленно оглядываясь на приближающегося демона. Быстрее! Кончики пальцев натыкаются на шершавую рукоять. Не достать. Не хватает ползвена цепи, полмига, полвздоха, чтобы дотянуться. Поводок натягивается, тащит назад, отнимая это мгновенье. Сражаюсь, с трудом удерживаясь на месте, хрипя, тянусь изо всех сил. Но он дергает снова, свозя с места. Уже задыхаясь, не соображая толком, что делаю, выкидываю ногу назад, судорожно загребая ступней. Металл тихо звякнул, со звонким шорохом скользнув ближе. Где-то совсем рядом, подо мной. С тихим звоном пляшут разноцветные искры под веками. «Придушит…» — холодит спину отчаянная мысль. Истерически шарю по полу. Вот он! Рукоять теплая, ложится в ладонь как родная, словно только меня и ждала. Теперь можно. Сам подаюсь навстречу, а оказавшись ближе, отмахиваюсь блеснувшим лезвием, не дожидаясь очередного удара. Хочется орать и смеяться, когда чувствую мгновенное сопротивление плоти. Я задел его! Ранил! Он, коротко взвыв, откатывается в сторону. Хрипло кашляю, горбясь на четвереньках. Встаю с трудом, не сводя с него загнанного взгляда. Потому что он моментально, гораздо быстрее меня оказывается на ногах. Нагибается, удивленно разглядывая распоротую штанину: — Ты хоть знаешь, сколько стоят такие брюки? Пячусь ближе к кольцу, чтобы цепь не мешала движению, сжимая нож потной ладонью, отгораживаясь от него окровавленным лезвием. Все не так. Не так, как надо. Слишком зыбко. Но выбирать не приходится.

***

— Я спущу с тебя шкуру: медленно лоскут за лоскутом срежу ее… — обещает он. — Ты подавишься болью и кровью. Молить будешь… Вот этим самым ножом вырежу язык и засуну тебе в задницу, — он говорит тихим и спокойным голосом, вот только сверкающий взгляд выдает его ярость. — Опусти оружие — встань на колени: ладони на бедра, чтобы я видел… И возможно, тебе будет не так больно… — Да пошел ты… — кручу головой, чувствуя, как пульсирующий жар под ошейником мешает дышать. И здесь замок. Без ключа не открыть. Замки… на руках, на ногах, на шее. Чертов ключник! Значит, нужен ключ. Чтобы выйти из подвала, ему надо пройти мимо меня. А я не упущу своего шанса. Вот только не похоже, что оружие в моих руках хоть сколь-нибудь беспокоит его. — Не будь дураком, Май… брось нож, — шагает навстречу. Я не слушаю: я напряжен, я сосредоточен на каждом движении как никогда в жизни. Главное — не пропустить нужный момент. Как удобно клинок лежит в руке, почему я раньше не замечал такого. Рот беззвучно шевелится, он что-то говорит — не слышу. Еще шаг. Прыжок… но я подныриваю под его локоть и, перекатившись, вскакиваю. Почему он так близко? По моим расчетам он должен быть дальше. Острый взмах… Но следующее мгновенье обжигает губы кровавыми брызгами. Отчаяние бьется в голове — не успел. Наваливается сверху, придавливая к полу и заламывая руки над головой: — Отдай нож, Май… Ужом извиваюсь под ним, крепче сжимая кулаки. Он улыбается, нависая сверху: — Дурачок, — тихо, почти шепотом, с какой-то непонятной нежностью. А у меня жизнь рвется золотой струной. Облизываю горячие липкие губы. На мгновенье прикрыв глаза, шумно тянет носом. — Чувствуешь, как она пахнет? Страстью, похотью, жизнью… — словно зеркаля мой жест, облизывает свои. Закрываю глаза, стиснув зубы. Заставляю себя не сопротивляться, не биться под ним, вырывая руки. Спокойно. Лишь грудь высоко вздымается. Касается ладонью щеки: — Чувствуешь, Май? Из-под закрытых век по вискам бегут соленные дорожки… Выгибаюсь, приподнимая голову. Ближе. Сам тянусь к нему. Он неуверенно застывает, напрягается, каменеет. Смотрит недоверчиво, хмуря брови. Мои обжигающие, хрусткие, вывернутые кровавыми хлопьями губы касаются его ледяных, остро очерченных, гладких, вырезанных из куска льда. Лед тает, стекает кровавой капелью. Он жадно накидывается, тянет, слизывая красные капли, кусает остервенело, словно голоден, тянется следом, отпуская руки…

***

Он не успел увернуться или не захотел. Мне это не помогло все равно. Наверное, он все же не человек. Иначе как объяснить, что не чувствует боли? Он даже не вскрикнул, не вздрогнул, не коснулся рукой, зажимая рану. Лишь перехватил мою руку, комкая следующий удар, выбивая клинок из дрожащих пальцев. Лицо бледное, как маска, левая скула набухает почти черным в полутьме подвала оскалом. Горячие капли срываются, падают на мою щеку, разбрызгиваясь красной пылью, заставляя вздрагивать. Поджимаю губы, запирая рвущийся крик. Я не буду кричать, не буду молить его. Острие кажется таким холодным, что тело начинает бить дрожь. Серебряная точка, вершина стального айсберга едва дрожит, приближаясь к лицу, чертит бровь, застывая так близко от зрачка, что не могу сфокусировать на нем взгляд. Вижу лишь расплывчатое пятно, как бельмо на глазу. Забываю дышать. — Ублюдок… — шепчет прямо в губы… Чувствую, как подрагивают его руки, как он сам весь подрагивает от едва сдерживаемого бешенства. Будто бурлит внутри огромный кипящий котел. Лезвие, дрогнув, продолжает движение, скользит по щеке, едва заметно выцарапывая извилистую дорожку, обводит губы, ныряет под челюсть, утыкаясь в незащищенное горло, заставляя запрокинуть голову. Мир застыл. Скосив глаза, вижу, как следующая капля набухает, растет, висит мгновенье прямо посередине ровного, как по линейке, разрыва, отрывается и летит, ударяется с глухим стуком по щеке, и все это — между ударами сердца, стучащего так, словно и не сердце это, а огромный тайко отбивает ритм. Одна, вторая: обжигающие дорожки катятся, повторяя тропинку слез, затекая за ухо. Белые зубы окрашены красным. Он щерится: оскал хищника смотрелся бы дружелюбной улыбкой на его фоне. Глубоко дышит, усмиряя ярость. Так еще страшнее: лучше бы орал. — Ты такой же… такой же, как они все… Тварь… — сказал, как плюнул. Замахнувшись, бьет… Словно пощечину, только в кулаке лезвие. Щеку обжигает холодом. Зажмуриваюсь лишь на мгновенье. Страшно смотреть, но еще страшнее не видеть… Мы как зеркальное отражение. У него — левая скула, у меня — правая. Кровь змеится дорожками. Капает с его щеки на мою, смешиваясь. Загнанное дыхание — одно на двоих. В его глазах бушует ледяное пламя. Ярость, боль, предвкушение… В моих — страх. «Я не закричу…» — клянусь молча, сжимая зубы. Не доставлю ему такой радости. Это все, что могу противопоставить. Только это. Так мало и так много.